Кристиан Жак – Запретный город (страница 5)

— Не важно.

Ношу на плече Жар почти не чувствовал — легче гусиного перышка. А гусь — священная птица бога Амона.

— И так каждый день?

— Ну да, мальчик. Мастерам Места Истины не след страдать от нехватки чего бы то ни было. Тем более воды! Первая, самая важная, поставка — с утра, но бывают и другие, днем. Если понадобится что-то незаурядное, нанимаем дополнительных носильщиков. И в помощниках у Места Истины не мы одни: на мастеров трудятся белильщики, прачки, хлебопеки, пивовары, мясники, лесорубы, ткачи, дубильщики и невесть кто еще, фараон требует, чтобы его мастера наслаждались полнейшим благополучием.

— А в самой деревне ты бывал?

— Нет. Мы, водоносы, опорожняем принесенные нами бурдюки в большой резервуар в виде чаши — он перед северным входом в селение. Есть еще одна такая же огромная чаша — у южной стены. А потом жители Места Истины ходят к ним за водой — с кувшинами.

— А кого пускают за ограду?

— Только братию — село, оно для мастеров братства. Помощники остаются снаружи. Но почему ты об этом спрашиваешь?

— Хочу вступить в братство и стать рисовальщиком.

— Вот, значит, зачем ты воду носить подрядился.

— Я хочу постучаться в главные ворота, вызвать какого-нибудь мастера и объяснить ему…

— И не думай! Ох какой это народ — хорошо, что ты их не знаешь. Они неразговорчивы и гостей не привечают, да и повадки твои наверняка придутся братии не по вкусу. Ты очень рискуешь. И еще хорошо, если тебя только бросят на несколько месяцев в темницу. Учти, что стражи знают в лицо каждого водоноса…

— А ты сам с кем-то из этого братства хоть раз разговаривал?

— Бывало, что словом-другим перекидывались. Про погоду. Или, там, про родню — как здоровье, и все такое.

— А про работу свою они тебе ничего не рассказывали?

— Эти люди блюдут свои тайны, мальчик, они давали клятву, и никто из них не нарушит свои обеты. А если кто-то чересчур распускает язык, его немедля изгоняют из братства.

— А как же они набирают новичков?

— Новеньких в братство принимают очень редко. Послушай меня лучше, оставь свои мечтания. Забудь… Да и что хорошего — торчать взаперти и гнуть спину день и ночь во славу фараона?! Подумай хорошенько, и поймешь, что житье у этих мастеров не такое уж и завидное. Ты вон какой богатырь, небось от девчат проходу нет. Погуляй себе всласть, а потом, через пару-другую лет, женись на какой-нибудь посмазливее, да не очень сварливой. И нарожает тебе молодуха детей, а достаток ты запросто наживешь — поди, плохо? Не воду же тебе на горбу тягать до конца дней своих…

— Неужто они там, в селе, без женщин обходятся?

— Есть и женщины, и ребятня при них, только и они, как и их мужья, связаны обетами Места Истины. Еще удивительнее, что болтушек среди них не бывает. Даже их мужья словоохотливее.

— Ты их хоть видал?

— Пару раз.

— Ну и как они? Личиком-то вышли?

— Да ничего себе попадаются… Но ты, вижу, настырничаешь.

— Ладно, ты скажи, а право выходить из селения у них есть?

— Все, кто живет в деревне, вольны покидать ее и возвращаться в нее. Они свободно разгуливают по дорожке от самого Места Истины до первого укрепления. Они вроде бы даже до восточного берега добираются, но это не мое дело.

— Слушай, мне с каким-нибудь мастером потолковать надо!

— Для начала тебе следовало бы разузнать, что братия считает красивым, а что — хорошим. Пустословов и без тебя хватает. Смотри, вот эти твои замашки, ну… манеры… С таким, как ты — каков ты теперь, — и разговаривать никто из братства не станет.

— Ты про укрепления говорил… Сколько их?

— Пять. Их еще называют «пятью стенами». Мимо сторожевых постов мышь не проскользнет, поверь мне, тем более что и на холмах — дозоры, за которые отвечает новый начальник стражи. Зовут этого человека Собеком, он нубиец, на его счету много подвигов. Почти все его люди — из его же племени, и они преданы начальнику до мозга костей, и никто не смеет ему перечить. Иначе говоря, к ним не подступиться и они неподкупны. Дозорные так боятся Собека, что немедля же выдают всякого, кто только попробует их подмазать.

Жар решил: надо просочиться всеми правдами и неправдами через первое укрепление, а там, глядишь, кто-нибудь из сельчан подвернется.

— А что, если ты прикинешься захворавшим, а я пускай буду твой свояк, которого ты позвал на подмогу — воду-то кто-то нести должен, так? Неужто стража не войдет в твое положение?

— Надо подумать. Только все равно ты далеко не зайдешь.

Когда они добрели до первого укрепления, Жар понял, что расклад пока в его пользу. Дозорные сменились, прежних лучников не было видно, значит, узнать его было некому.

— На тебе лица нет, — вместо приветствия сказал черный страж пожилому водоносу, повисшему на руке юного богатыря. — Что с тобой стряслось?

— Да вот, обессилел… Потому и пришлось звать на подмогу этого парня. Спасибо, что он не отказался.

— Родня твоя?

— Племяш.

— Ручаешься за него?

— Мне скоро придется оставить эту работу. Лета. И здоровье не то. А он… может, он меня и заменит.

— Ладно. Пускай вас на втором посту проверяют.

Первая победа! Упорство окупается. Если удача его не покинет, то он дойдет до самой ограды, а там уж хоть какой-нибудь мастер да попадется.

Второй пост оказался придирчивее, а третий уж совсем лютовал. Но все же стража не заподозрила пожилого водоноса в притворстве. Все понимали: срывать поставки воды непозволительно, да и ни один страж не спешил покидать свой пост и отнимать ношу у якобы занемогшего водоноса; впрочем, они вряд ли имели на это право. Так что охранники, покочевряжившись, в конце концов пропускали болящего пожилого водоноса и его молодого помощника.

Четвертый дозор почти не обратил на них внимания, и обязательный досмотр почти не отнял у них времени. Но перед последним, пятым, укреплением на дороге воцарилась суматоха. Работяги из помощников кинулись развьючивать ослов и таскать корзины с хлебами и глиняные сосуды с овощами, сушеной рыбой, мясом, фруктами, оливковым маслом и благовониями.

Люди переругивались, сетовали, что продвижение застопорилось, хихикали… Страж дал знак водоносам, и они принялись переливать воду из своих бурдюков в громадный глиняный кувшин — эта необъятная посудина заворожила Жара. Что ж это за гончар сладил такой огромный сосуд? Как ему это удалось?

Вот какое чудо еще на подходе к Месту Истины поразило молодого человека.

5

Коренастый мужчина окликнул Жара:

— Чему ты так дивишься, а, парень?

— Как это слепили такой здоровенный горшок?

— Есть один такой мастер. Гончар из Места Истины.

— А как он смог с такой громадиной управиться?

— Много хочешь знать, парень.

Лицо юноши просветлело: это — мастер из деревни, сомневаться не приходится!

— Я не попусту любопытствую! Я хочу стать рисовальщиком и вступить в братство.

— Ах так?.. Ну, отойдем, поговорим.

Крепыш отвел Жара в сторону, подальше от пятого, и последнего, укрепления, туда, где начинались ряды мастерских, в которых трудились канатчики и ткачи. Указал на глыбу у подножия каменистого холма: мол, садись.

— Что ты знаешь про Место Истины, мальчик?

— Очень мало. То есть, считай, ничего… Но думаю, что мне надо прожить жизнь свою именно в этом месте.

— А с чего это ты так думаешь?

— Я только одно занятие люблю. Рисовать. Хочешь, покажу?

— Меня на песке нарисовать сможешь?

Подобрав угловатый кремень, Жар, не сводя глаз со своего натурщика, стремительно набросал контуры человеческого лица.

— Гляди… Ну что скажешь?

— Способный ты. Учился где-нибудь?