Кристиан Жак – Фараон (страница 40)

Меритре выходит из комнаты в слезах, не в состоянии вымолвить ни слова.

Даже в конце жизни великая царская супруга сумела сохранить свое сияние и внутреннее достоинство. У нее получилось даже подарить мне улыбку, волшебную в своем очаровании, – солнце, которое ничем не заменишь.

– Я утомилась жить, любовь моя. Скоро я воссоединюсь с нашим сыном, и мы вместе будем тебя оберегать. А ты береги единство Двух Земель и исполняй свои обязанности, чего бы это ни стоило. В каждое мгновение помни – ты Тростник и Пчела[84]. Тростник непритязателен и растет повсеместно, мы используем его в быту и изготавливаем из него множество вещей, скромных, но полезных. Пчела создает жидкое золото – непревзойденное снадобье – и строит жилище, чтобы семья ее процветала. Заботься и ты об улье, продолжай созидать свою страну и свой народ[85].

Я целую ее в лоб, глажу по волосам, нежно обнимаю.

И тут Геб в смертном ужасе начинает выть…

Я уединяюсь в своем храме в Карнаке, запрещаю кому бы то ни было приближаться ко мне. Никто не должен видеть страданий царя, никто не может представить, как они велики. Я часами смотрю на барельефы, изображающие Сатью в иной, вечной жизни. Присутствует она и в моем «Храме на тысячу лет», где станет объектом ежедневного культа, – и обряды восторжествуют над тленом.

Мы были на вершине государства, только она и я, первые слуги богов, и это единство давало нам несравненную силу. Я помню каждый момент, прожитый с нею, каждую грань нашей огромной любви, бескрайней, как небо.

Обычного человека в таких случаях жалеют близкие, разделяют его боль, и она утихает. Но я – царь и не должен себя жалеть. Что, если боги отняли у меня жену и сына, обрекли на абсолютное одиночество для того, чтобы я всецело посвятил себя правлению, забыв, что такое простое человеческое счастье?

На первых порах – владыка, который не правит, потом – молодой государь, вкушающий многие радости, и вот теперь – правитель, несущий на своих плечах огромное бремя, под неумолимым взором Маат и собственного народа… Быть тростником и пчелой, служить постоянно, не зная отдыха, не делясь тайными помыслами с супругой, обреченной на те же испытания, не идя с ней по жизни рука об руку.

Ощущение, будто я проваливаюсь в ледяную пустоту. Сжалится ли надо мной смерть, призовет ли и меня тоже?

Изваяние Сатьи взирает на меня, и холод рассеивается. Она не позволяет мне следовать за собой. Еще не время.

Траур в стране длится семьдесят дней – время мумификации, которая уподобит бренные останки Сатьи телу Осириса, неизменному и неразрушимому.

Жрецы, двигаясь вереницей, внесли в усыпальницу вещи, необходимые для великого путешествия: белые сандалии, чтобы идти по дорогам потустороннего мира; зеркала, улавливающие солнечный свет; паруса для ладьи, в которые заворачивают мумию, ведь ей предстоит плыть по небесному простору; скарабей из бирюзы, его вкладывают умершему вместо сердца, дабы обеспечить нескончаемое преображение; папирус с магической формулой «Выхода к свету дня», когда тьма остается позади; ларцы с притираниями и благовониями, драгоценные украшения, одежда, синие фаянсовые чаши, кувшины с вином и растительным маслом.

Когда мумия уже в саркофаге, я сам отверзаю ей уста, глаза и уши, а Минмес в это время читает ритуальные формулы. И в тот же миг осознаю`, что Сатья объявлена «правогласной» на суде Осириса и отныне пребывает в раю, на роскошных нескончаемых пиршествах.

Саркофаг опускают в глубины склепа, погребальные колодцы закладывают камнями. Доступ в часовню, наоборот, остается открыт для живых. Я назначаю жрецов, которые ежедневно будут возносить дары на алтарь, посвященный Сатье, произнося при этом ее имя.

Все взгляды обращены на меня.

Как я поведу себя после столь тяжкого испытания? Буду ли способен управлять, или, передав полномочия группке придворных, замкнусь в своем горе?

Друзья детства, худощавый Минмес и широкоплечий великан Маху, искренне скорбят вместе со мной. Они восхищались царицей, а та, в свою очередь, всегда превозносила их преданность. Меритре, верная подруга, столько плакала, что у нее не осталось ни слезинки. Первый министр Рехмир, заботящийся о том, чтобы ритуал прошел идеально, держится с большим достоинством, подавая пример остальным.

Чем будет моя жизнь без Сатьи? Чередой обязанностей, безжалостных и всепоглощающих. Лишенный всяких чувств, не уподоблюсь ли я граниту, безучастному к людским радостям и бедам, их нуждам и низменным порывам? Сейчас мне это уже не важно – маленькие удовольствия, приятные мелочи… Чуждый этому миру, я тем не менее обязан его упорядочивать, чтобы он не погряз в несправедливости, насилии и хаосе.

Как мужчина, я лишился всего. Как царь, я правлю богатой и могущественной страной, над которой довлеет угроза. И спасти ее – вот моя единственная цель.

68

Чиновник с тройным подбородком пригласил Лузи на обед.

Свиные ребрышки, зеленая фасоль, чечевица, козий сыр, пирог, пропитанный соком цератонии, выдержанное красное вино насыщенного оттенка, сбалансированное, с долгим послевкусием, – пиршество, достойное знатной особы.

– Прекрасный результат, Лузи. Столярная мастерская снова работает, и богачи Мемфиса получат наконец свои новые кровати. Ты умеешь управлять людьми.

– Я изучил положение дел и выбрал наилучшее решение.

Уточнять, что под «лучшим решением» он имел в виду шантаж и подкуп, сириец не стал.

– Наверное, наших славных столяров пришлось чуточку встряхнуть?

– Не чуточку, а порядком!

– Но результат налицо, и это главное. Забудь свою жалкую деревню, я предложу кое-что поинтереснее. Мне поручили управлять складами металлов, которые поступают в страну в ходе военных кампаний нашего царя. Часть их предназначена Карнакскому храму в Фивах, часть – храмам Мемфиса. И объемы там солидные, поверь! Нужен верный человек, чтобы распоряжаться этим сокровищем и распределять согласно моим инструкциям. И чтоб ни шага в сторону, иначе – тюрьма. Из плюсов: служебное жилище и служанка. Звучит заманчиво, верно?

– Вряд ли я это осилю…

– Позволь судить мне!

Прикинуться скромником – о, эту роль Лузи исполнил блестяще! А про себя подумал, что злые силы, бесспорно, на его стороне. Он заранее представлял все выгоды нового назначения. Все еще болезненный, шрам стер все следы бесчестья.

Смерть не спешит покинуть мой дворец… Через несколько дней после погребения Сатьи госпожа Хюи, наставница женского храмового оркестра в Карнаке, призывает меня к своему изголовью.

Ее лицо в обрамлении седых волос кажется изможденным. Она давно не вкушает пищи.

– Прежде чем покинуть этот мир, ваше величество, я желала еще раз с вами повидаться. Я одна могу говорить с вами откровенно, в интересах нашего государства. Мои речи вы сочтете неприятными, даже возмутительными, и ни от кого из близких вы бы подобного не потерпели. Но умирающей бояться нечего!

Госпожа Хюи тяжело переводит дух.

– Сатья была женщиной исключительной, никакая другая с ней не сравнится. Но устои власти фараона возбраняют вам оставаться одному на Троне Живых. Значит, вам придется избрать новую великую царскую супругу.

Хюи не ошиблась: любой, кто посмел бы вот так нарушить мой траур, испытал бы на себе всю тяжесть моего гнева. Но в ее состоянии это было бы непростительно.

Тем паче что правда на ее стороне… Рано или поздно первый министр, Минмес и остальные напомнили бы мне эту истину.

– Всепоглощающей любви в вашей жизни больше не будет, – продолжала наставница женского оркестра, – и та, что придет после Сатьи, до конца своих дней будет страдать из-за сравнений с покойной. Она должна быть лишена амбиций, должна верно служить вам, рожать детей и не омрачать вашего одиночества. Единственная, кто на это способна, – это ближайшая подруга Сатьи, моя дочь Меритре, которая давно вас любит. Все помыслы мои сейчас – о царской супружеской чете. Ни о вас, ни о ней, ибо ей не вытеснить Сатью из вашего сердца. Все, что она может, – это смириться с вашим неизлечимым страданием. Одно я знаю точно: она справится со всеми обязанностями и не уронит вашу честь.

Госпожа Хюи умерла в тот же вечер, прежде чем я успел сообщить ей свое решение. Ее уход глубоко опечалил придворных и карнакское жречество. Наставницу женского оркестра превозносили и боялись, однако за всю свою карьеру она заслужила только хвалы.

Теперь верховному жрецу Амона Менху Младшему предстоит назначить на этот важный пост кого-то другого. В нашей с ним беседе он предлагает Меритре, дочь покойной, особу уважаемую и сведущую. Остается лишь утвердить это назначение, и Меритре в назначенный час входит в малую залу для аудиенций во дворце.

Официальная встреча с царем, наедине, – большая привилегия, и молодая женщина это знает. Я окидываю ее взглядом: черноволосая, очень привлекательная, с тонкими чертами лица, хорошо сложена. На ней элегантное плиссированное платье, колье и браслеты из сердолика. Меритре обворожительна, но не пытается сыграть на своем очаровании. В этот миг она – подданная, явившаяся на зов своего государя, который держит в своих руках ее судьбу.

– Желаешь ли ты руководить музыкантшами, певицами и танцовщицами Амона?

Она кланяется:

– Для меня это – огромная честь, и я обещаю наилучшим образом исполнять эту нелегкую обязанность.