— А мне ведь это место знакомо, — выдохнул Чэнь-Костлявый. — Я его уже видел — но вот где? И когда?
Он слегка повернулся вправо, встретил равнодушный взгляд Шамлаяна — и вспомнил.
— Это палатка Эженио, — пробормотал с другого бока Тронбер. — Либо Смоленко.
Он направился к ней, вслед за ним и остальные, но это ничего не дало: палатка была пуста и, похоже, разграблена.
Затем они брели еще целый час, обдуваемые ледяным ветром. Вокруг кучковались грозовые тучи, в отдалении слышались раскаты грома, но дождя так и не было. Перед невысоким, поросшим травой перевалом, неподалеку от пересохшего ручья Шамлаян показал пальцем нашу цель — в полусотне метров с левой стороны. Это была небольшая площадка, добраться к которой можно было либо карабкаясь по довольно крутой скале, либо сделав значительный крюк. Все решили идти прямо в гору, за исключением Ванлиня, который двинулся было в обход, но вскоре вернулся и, недовольно ворча, последовал за остальными. Спустя пять минут они уже все сгрудились на площадке. Дождь все еще грозился пойти, но по-прежнему впустую. Прямо перед ними, под небольшим каменным выступом-козырьком виднелась темная вертикальная расселина миндалевидной формы — высотой метра в полтора, шириной в полметра.
— Пещера-матка, — пробормотал Розарио.
Самбуу подтвердил кивком головы.
— Парнишка сказал, что Ёсохбаатар там, внутри, — кинул он подбородком в ту сторону.
Затем махнул рукой направо — на тропку вдоль скалы:
— А ваш друг — он где-то там. Вроде бы, в двух часах ходу.
Розарио мелкими шажками направился к пещере. Еще не дойдя пары метров до входа, он заметил за темным проемом скрючившуюся фигуру. Хотя и был готов увидеть что-то подобное, его слегка передернуло.
— Ни фига себе… — выдохнул он.
Придвинулся ближе. За ним остальные.
В глубине расселины находился человек — или то, что прежде было человеком. Высокий, крепкий, но при этом худощавый, почти иссохший. Кожа на лице пожелтела. Всклоченные рыжие волосы, лицо обрамляет редковатая борода, пальцы судорожно сжаты на груди. Он лежал на боку, поджав ноги, почти касаясь коленями подбородка. Глаза были полузакрыты, и в целом выглядел он удивительно безмятежно.
Четверо мужчин и ребенок молча смотрели на него. И странное ощущение умиротворенности охватило их, будто каждый созерцал там свой собственный довольно убедительный образ.
— Превратился в мумию, — подумал Розарио.
— Стал зародышем в материнской утробе, — подумал Чэнь-Костлявый.
Совсем рядом с ними громыхнуло небо — явный знак, что долго собиравшийся дождь, возможно, все же пойдет.
Эпилог
Перевоплощение, о котором никогда не говорят
Остаток дня я посвятил тому, чтобы прийти в себя. Было заметно, что все или почти все переживают за меня, держатся участливо и предупредительно. Снаружи гремело небо, дождь барабанил по своду, а некоторые капли пролетали в круглое отверстие по центру и смешивались с тусклым светом, масляных ламп и струйками пара от железной печурки, рисуя между нами странные, радужно искрящиеся фигуры с неясными очертаниями. Кто там был: Розарио — его-то я узнал сразу, меня даже, кажется, нисколько не удивило его присутствие; мальчишка, которого я уже где-то встречал, но не в силах был припомнить, где и когда; высокий китаец — вроде бы, незнакомый, худой и улыбающийся, разговаривавший только с Розарио — причем, по-английски; два монгола, поглядывавших на меня почти равнодушно, — они переговаривались, в основном, с кочевниками, что приютили меня, — довольно молодой парой: он невысокий, с квадратной фигурой лесоруба, она похожа на пухленькую куклу с сияющей улыбкой, обоим не больше тридцати. У них-то я и прожил — сколько, кстати, времени? Примерно три недели, по словам Розарио. Два десятка дней. Три недели в отключке.
Незаметно для меня пролетел еще какой-то отрезок времени. В юрту пробился тощий луч серого солнца. Дождь уже перестал. Трое монголов молча сидели на кровати, один из них, похоже, дремал; женщина занималась печкой; Розарио, сидевший обок со мной, что-то шептал китайцу, стоявшему перед ним; мальчишка смотрел на меня. Где-то в отдалении блеяли козы. Я поднялся и вышел. Никто не проронил ни слова, и я сам тоже. Розарио, китаец и мальчишка пошли за мной. Монголы, похоже, решили не мешать нам и остались внутри.
Еще чуть позже, но не намного, я уже сидел возле юрты, посматривая на кутающиеся в туман вершины справа и на бесконечную, как ей и пристало быть, степь слева. Небо, растянувшееся над нашими головами, напоминало брюхо быка — точнее, косматое брюхо яка. Чувствовалось, что вскоре снова пойдет дождь. Носились по кругу птицы, пронзительно вскрикивая. Их гомон убаюкивает меня. Закрываю глаза. Розарио рядом со мной говорит о Марьяне, о возвращении, о простых и милых вещах. Да, я хочу вернуться. Хочу снова увидеть Марьяну. И снова найти себя самого.
Марьяна.
Марьяна. Она, наверное, сходит с ума, тревожась, где я пропадаю все это время. Снова почувствовать жар ее рук, ее губ, ее тела, обворачивающегося вокруг моего. Прикоснуться к ее нежной коже. Вполне естественные простые желания, однако отсюда, где я нахожусь, они кажутся чем-то запредельным, не от мира сего. Я имею в виду не только географию.
Напрягаю память. Я был у себя дома, был дома один — уж не знаю, чем я в тот момент занимался. Скорее всего, что ничем. Вдруг звонит телефон. Оказалось, Шошана Стивенс — я сразу же узнал ее голос и почти не удивился — причем, впервые за, по меньшей мере, три года, Шошана Стивенс. Хрупкая старомодная дамочка с экстрасенсорными способностями — вроде бы, весьма впечатляющими и почитаемыми в узком кругу медиумов, колдуний и всякого рода шаманов. Впрочем, возможно, не такой уж он и узкий, этот круг. Во всяком случае, рассказывать она умеет очень убедительно, уж это да: ей удалось уговорить меня отправиться в Нью-Йорк три года назад, чтобы выполнить таинственную миссию, смысла которой я до сих пор не понял. Она торопливо говорит в трубку, как будто ей самой хочется поскорее закрыть эту тему, о младенце-китайчонке, которого я ездил повидать в Нью-Йорк. Повидаться с которым она же и убедила меня, доказывая, что это мой отец — мой отец, погибший за сорок лет до нашего первого с ней разговора. После своей смерти он якобы уже успел прожить еще одну жизнь — был полубезумным шотландцем, в итоге задохнувшимся в норе, которую он сам же и вырыл. Кстати, не только он выбрал себе такую странную смерть — или это она выбрала не только его. Но от чего же он пытался укрыться в своем убежище? От чего пытались спрятаться они все? Она говорила, я обязан поехать и дать почувствовать малышу, что я его «узнал». Просто-напросто прошептать ему незаметно на ушко, корча забавные рожицы, что я знаю, кто он такой и откуда явился на свет. Факт узнавания якобы должен был уберечь его от подобной ужасающей участи, от неодолимого желания зарыться в землю и встретить там смерть от удушья, застыв в скрюченной позе зародыша с перепачканным землею лицом, выпученными глазами, окровавленными руками и сломанными ногтями. Вот об этом попросила меня Шошана Стивенс, это я и исполнил. А потом пересказал ту историю в романе «Вверх по течению». Похоже, память ко мне возвращается. Поднимаюсь понемногу к истокам себя самого.
— Поживает он неплохо, — заверяет она. Американский китайчонок. Мой миниатюрный папаша, Джеймс Эдвард Чэнь. Нормально растет. Он внук Эдварда Чэня, тоже погибшего в вырытом голыми руками убежище. Но от чего же все они прятались? Нормально он поживает. А я-то, как поживаю я?
— Идешь на поправку, — говорит мне Розарио: похоже, я начал приходить в себя.
Я говорю громким голосом, надеясь, что это поможет утрамбовать внутри меня эти мысли, обрывки воспоминаний. Чувствую себя так себе. Но я поднимаюсь вверх по течению моих рек, а это уже не мало. Всматриваюсь под ноги. Там, в пыли копошатся насекомые. Муравей тащит усохшую былинку. Паучок пробирается под юрту. Воздух густой, искрящийся мельчайшими капельками влаги. Вдали громыхают горы. Всё вокруг серое и печальное.
Марьяны дома нет, она в Канаде. Шошана говорит со мной о Евгении Смоленко — русском геологе, довольно обаятельном и общительном человеке, с которым я познакомился по дороге в Нью-Йорк и который согласился вместе со мной навестить семью Чэней, где я должен был «признать» горластого карапуза: оказалось, что Смоленко был когда-то дружен с его пропавшим дедушкой Эдвардом. Много лет назад им довелось вдвоем пережить незабываемое приключение: путешествуя по сибирской тайге в составе геологической экспедиции, они случайно отстали от остальных и, застигнутые страшной бурей, трое суток прятались в какой-то огромной норе. «Эти три дня были для нас чистым блаженством», — сказал мне тогда Смоленко, предположивший, что его друг Эдвард в припадке безумия вырыл потом собственную нору, ставшую для него могилой, пытаясь воскресить пережитое ими ощущение свободы и счастья.
— Он сейчас в Монголии, — говорит Шошана Стивенс. В смысле, Смоленко. Он в Монголии. Ей пока что самой не ясно, то ли он тоже заразился этой странной манией самопогребения в норах, то ли с ним просто (если можно так выразиться) случилось какое-то несчастье, но она его «видит» в какой-то пещере — скрючившимся наподобие перуанских мумий, обезвоженным и больным, потерявшим рассудок.
