Кристиан Гарсен – Монгольский след (страница 43)

Тут-то и раскинулось пятое по счету поле битвы Чжу Вэньгуана по прозвищу Цзо По, то есть Зорро: то же имя прежде носил знаменитый лис в маске. Партизанские акции он проводил уже во многих провинциях на юге страны, но здесь, в районе Гуанчжоу, Утиный Клюв был его единственным связником. Поле боя номер два лежало вокруг Тайюаня в провинции Шаньси. Полем боя номер один была его собственная родина — уезд Чжунцзян в провинции Сычуань. Третий номер находился в провинции Хабэй и т. д. А вообще, его операции охватывали четырнадцать регионов. Повсюду там у него имелись свои агенты, которые указывали ему места, где жили в заточении молодые женщины из бедных семей, проданные без их согласия другим крестьянам или, иногда, таким же бедным горожанам. Большинство женщин спустя некоторое время беременели и рожали, их оковы при этом становились вдвое крепче: сбежать, оставив детей мужу, мало кто решался. И всё же некоторым из них, не стерпевшим побоев и оскорблений от грубиянов-мужей, уверенных, что за уплаченные деньги получили право обращаться с живым товаром, как им заблагорассудится, удавалось подать сигнал бедствия своим семьям, однако те, в большинстве случаев, никак на это не реагировали, дабы не потерять лицо: они ведь сами и продали тех женщин. Более того, некоторые из таких семей даже предупреждали мужа, что его жена замышляет побег, и он начинал мучить ее с удвоенным старанием. Тем не менее, просьбы о помощи, подкрепленные письмом или фотографией, время от времени попадали в руки его агенту либо непосредственно Чжу Вэньгуану, и тогда он разрабатывал операцию по освобождению этих женщин от их печального удела: иногда он действовал вполне легально, принуждая вмешаться полицию, обычно в таких ситуациях колеблющуюся, иногда придумывал какую-нибудь уловку для мужа, довольно часто приходилось применять грубую силу, а чаще всего — комбинировать все три стратегии сразу. В данном случае рассчитывать приходилось на хитрость и, не исключено, силу: у мужа имелись крепкие связи в местной полиции и надеяться на ее помощь было без толку.

— Женщина, — повторил Цзо По, не пошелохнувшись. — В доме, кроме нее, никого не будет?

Он выпустил изо рта густое облачко дыма своей сигариллы. Грубые черты его лица излучали невозмутимость и уверенность в себе. Скулы у него были широкие, глаза маленькие, улыбка на губах появлялась редко. Словно не человек, а камень.

— Да, — подтвердил Утиный Клюв. — Но ты все-таки держи ухо востро. Соседи там одной веревочкой повязаны, как и полиция. А сам муж — настоящий бычара. Зря не рискуй.

— Он у нее уже не первый?

— Точно. Первый раз продали еще в 1993-м, когда ей было восемнадцать, за 3700 юаней какому-то крестьянину в Шаньси. Он ее потом перепродал теперешнему мужу, а тот вскоре переехал сюда, в город. Родилась дочь, ей сейчас двенадцать. Муж часто поколачивает ее обрезком шланга по почкам, режет ноги ножиком. Она дважды пыталась покончить с собой. По всему телу у нее — рубцы от ударов отверткой, в том числе один — под самым глазом, левым. По крайней мере, так сама она рассказывает в последнем письме — оно-то и подтолкнуло ее родителей обратиться ко мне. Но я ведь всего лишь посредник. Так что держи — там всё, и фотография тоже.

Чжу Вэньгуан достал из картонного конверта моментальное фото, сделанное в уличном аппарате: на снимке мужчина лет сорока с равнодушным лицом стоял, положив руку на плечо молодой женщины, слегка склонившейся к нему, лицо у нее было свежее и округлое, довольно миловидное.

— Послезавтра в десять вечера муж свалит оттянуться в караоке-бар рядом с их домом. Она разыграет приступ мигрени или придумает еще что-нибудь, чтобы остаться дома одной. Дочка всю неделю гостит у дедушки с бабушкой.

Чжу Вэньгуан с полминуты подержал снимок перед глазами и произнес:

— А почему бы ей в это время не выйти из дому и не встретиться со мной в условленном месте?

— Это слишком рискованно, — заверил его Утиный Клюв. — Я уже говорил: соседи повязаны с мужем, причем они в курсе, что она отсылала просьбы о помощи. Так что они за ней присматривают. Да и район она знает плохо, заблудится через десять метров.

Цзо По хмыкнул и снова взглянул на снимок. Утиный Клюв напротив него пытался исправить причину своей клички, покусывая губы. Пиво они уже допили.

— Ирина! — позвал Утиный Клюв.

Но официантка уже сама стояла перед ними — худощавая девушка со светлыми, почти белыми волосами, дивно мерцающими в полумраке, русская. Утиный Клюв поднял над столом два пальца — указательный и средний — левой руки, и девушка молча направилась к барной стойке.

— А что с девчонкой? С дочкой, имею в виду.

— Гибискус[83] решила бежать без нее, — пояснил Утиный Клюв. — Надеется выцепить дочку позже, с помощью властей. Для начала, например, засвидетельствует у врача следы побоев на теле и лице.

Затем русская официантка принесла им по второму пиву, и они осушили бокалы без слов.

Кот продолжал рыться в груде мешков с отходами, от них теперь, перекрывая другие запахи, доносилась вонь протухшей рыбы и увядшей капусты. Чжу Вэньгуан осторожно толкнул ржавую дверь. Внезапно ему показалось, что в темном окне прямо над входом украдкой мелькнула чья-то черная тень. Он немного поколебался. За ним мог следить кто-нибудь из соседей, приспешников мужа. На несколько секунд он замер, прижавшись ко ржавой двери, но никто его не окликнул. По правую руку от него кот всё сортировал пакеты с мусором, дальше, за ним, сочился приглушенной музыкой и синеватым светом караоке-бар, по левую же не было видно ничего примечательного, кроме разбитого уличного фонаря и, в отдалении, проспекта с натужно хрипящими грузовиками, повсюду висела густая липкая духота, вверху же, возможно, кто-то продолжать следить за ним.

Выждал еще пару минут. Всё было тихо — если, конечно, не считать деловито шуршащего кота, пыхтящего выхлопными газами Народного проспекта и бахромы ритмов, гулко сотрясающих бар «У Нююрикки».

Кот нечаянно пихнул не в ту сторону пустую консервную банку, та покатилась по груде мешков вниз и упала на тротуар. Испугавшись лязга и дребезга, кот отпрыгнул вбок и снарядом унесся в ночь.

Чжу Вэньгуан досчитал до десяти и очень медленными неровными движениями поднял голову. Далеко слева разыгрался концерт клаксонов. Караоке справа тоже зазвучало чуть громче, и он узнал песню — популярную в девяностых сентиментальную балладу, убитую подпевалой с молодым козлиным голосом. Наконец, он всмотрелся в окно над входом и понял, что силуэт, проступающий в глубине комнаты, — всего лишь белье, сохнущее на веревке. Он толкнул ржавую дверь уже смелее, и та бесшумно распахнулась. Прежде чем войти, он машинально бросил взгляд направо, и у него перехватило дыхание. Перед баром на черно-голубом мигающем фоне нарисовались силуэты двух мужчин: они курили и смотрели в его сторону.

3. Эрекция у Шамлаяна-Сопляка

Бауаа проснулся и хрюкнул. Сон привиделся странный, обескураживающий: темная грязная улица, утонувшая в полуночном зное, противной вымученной музыке и вони разлагающихся отбросов. Он встряхнул головой, чтобы отогнать эти липкие образы. Снаружи утро было уже в разгаре: над степью вставало солнце, жужжали мухи, блеяли козы и овцы, на них кричала мать, прокашливался мотор в мотоцикле отца, что-то бормотала бабушка, хрюкал[84] як, ржала кобылица, ей пытался подпеть жеребенок, позвякивали колокольчики, лаяла собака, посвистывал ветер, шелестела трава, Шамлаян же молчал. Впрочем, он был не снаружи, а здесь же, рядом, — сидел на кровати с отсутствующим взглядом. Бауаа замер.

Шамлаян тоже не шевелился. Только постарался замаскировать свой маленький напрягшийся член, торчащий, словно один из тех украшенных разноцветными лентами резных столбов, которые встречают путника в священных местах и называются «сэргэ»[85]. Ощущение вставшего писюна пока что не было для Шамлаяна чем-то обычным, возникла же эта эрекция у него еще на рассвете по ходу неожиданного сновидения, когда он с детской беспечностью плескался в пенящемся бодрящем прибое, которым оторочена материя всякого сна. Сначала он увидел со спины обнаженное тело высокого худого китайца и тут же узнал в нем хозяина сновидений, в которые он попадал иногда, войдя в транс, хотя лишь изредка мог потом их припомнить. Затем он понял, что под голым китайцем лежит другое тело, которое тот трудолюбиво трахает, и что это тело Пагмаджав — да, толстухи Пагмаджав-Двухсотлитровой, толстой и могучей Пагмаджав-Подруги-Кобылиц, толстой, могущественной и прекрасной Пагмаджав-Королевы-Темных-Миров-и-Тенистых-Опушек. Это вот зрелище — лихорадочное ерзанье долговязого китайца на пышных сиськах и складках живота Пагмаджав, вздрагивающих под натиском костлявых бедер мужчины, в то же время тискающего обеими ладонями ее огромные ягодицы, причем оба не замечали и не стеснялись его присутствия, зрелище, напомнившее ему суетливыми подпрыгиваниями одного и невозмутимым благодушием другой спаривание сусликов посреди степи, — и вызвало у него эрекцию, за которую самому стало стыдно. И глядя на Пагмаджав, странно безмятежную средь бури пылких ласк, которыми деловитый китаец месил и таранил ее телеса, Шамлаян осознавал, что тот тоже видит во сне эту самую сцену в этот самый момент и что тот вскоре проснется и тут же расстроится, заметив, что запачкал свои трусы и, возможно, простынь, снимет майку, чтобы вытереть капли спермы со своих бедер, стараясь при этом делать как можно меньше движений и не шуметь, чтобы не проснулся спящий рядом с ним мужчина, которого Шамлаяну было видно не очень отчетливо, даже почти вовсе не было видно. Единственное, что ему было известно о том мужчине, — что это иностранец с Запада, совсем как та мумия в гроте, которую он нарек Ёсохбаатаром-Девятым: надо же было ведь дать ей хоть какое-то имя, а выбранное им было способно, к тому же, помочь мумии начать новую жизнь где-нибудь вне стен пещеры. И совсем как другой иностранец, которому он однажды подсказал, где искать Ёсохбаатара, и которого затем, потерявшего рассудок и голос, приютили кочевники.