Кристиан Гарсен – Монгольский след (страница 18)
«Ты же знаешь, Пагмаджав, это была я и не я. Несколько часов, значит. И что она поручила передать?»
«Имена, тетя Гю. Имена, которые я должна сообщить вам через декламацию в дыму. А еще… я хотела бы снова послушать ту музыку, с концертом китайских кошек, пожалуйста».
15
«Нужно было действовать быстро, тетя Гю, — продолжила Пагмаджав слабеющим голосом, — вот Сюргюндю и отправила меня к вам. Потому что как раз от вашей юрты необходимые расстояния будут наименее огромными».
«Разумеется, от меня все пути короче, — подумала тетя Гю достаточно тихо, чтобы не перебивать. — Будто я сама не знаю. Зачем же тогда она мне это сказала?»
«Наверное, это она для меня уточнила, — предположил я, подумав гем же шушукающим тоном».
«Гм», — подумала тетя Гю.
Пагмаджав говорила в зеркало и в том же ритме взмахивала пучком перьев в другой руке.
«Это потому, что отправилась я отсюда, мне удалось прибыть к Сюргюндю достаточно быстро, чтобы смогла потом заглянуть в жуткие глубины и послушать звериные речи. Иначе у меня не получилось бы. Вот для чего я выбралась в город, для чего меня обосцали и для чего вы, тетя Гю, за меня вступились. Сюргюндю предвидела все это, потому что Сюргюндю умеет предвидеть. Но нельзя ли мне снова послушать кошачью музыку?»
«Опять она про эту музыку, уже похоже на одержимость, — мысленно прошептала тетя Гю. — И что это она в ней нашла?»
— Ладно, — вздохнула она, с трудом поднимаясь, — схожу разведаю к соседу.
Пагмаджав умолкла, продолжая слегка покачивать головой с полузакрытыми глазами: было видно, что готова говорить, но чего-то ждет — вероятно, той музыки, что понадобилась ей по таинственной причине, которую ни тетя Гю, ни я сам не смогли бы истолковать, — впрочем, у меня-то в любом случае не было привычки глубоко копать.
Тетя Гю прочистила горло и вышла. Небо к тому времени уже проленилось. Миновала четырех куриц, переступила через пованивающий ручеек с фиолетовыми разводами, прошла рядом с тазиком, где в чистой воде безнадежно барахтался скарабей, и пару задремавших собак. Ближайшая соседняя юрта была серой от грязи и копоти. Изнутри невнятно звучали чьи-то голоса. Она распахнула дверь, пригнулась и вошла.
—
Хозяин юрты, видимо, не был готов к такой просьбе. Амгаалан недоуменно покачал головой и предложил соседке присесть. Перед ним уже сидел на табурете другой гость — европеец, который, похоже, не понимал монгольского языка. Тетя Гю сделала вид, что не заметила его присутствия.
— Эти «забавные мелодии» на самом деле — очень красивые оперы[31], тетя Гю. Выбирай на свой вкус: могу поставить (он кивнул на кассетный магнитофон) «Историю прачки», «Пару копыт», «Дворец долголетия», «Поле с чарующим ароматом», «Веер из цветков персика» или «Пионовый павильон».
Амгаалан говорил с ней очень солидно и, в то же время, с большой мягкостью.
— Поставь, пожалуй, еще раз ту, что слушал последней, — сказала тетя Гю, подчеркнув выражением лица свое абсолютное равнодушие ко всему этому.
— Угощайся, — протянул он ей пиалу айрака[32]. — Это был «Пионовый павильон»[33]. Но тебе такая музыка не нравится, я же знаю. Тогда зачем ты просишь снова поставить ее?
— Это не для меня, — пролепетала тетя Гю, принимая пиалу, как полагается, правой рукой. — Она очень нравится моей кузине, и приспичило послушать прямо сейчас.
Она шумно прихлебывала из пиалы. Амгаалан молча смотрел на нее с заинтригованным видом. Это был высокий молодой человек с тонкими чертами лица и пышной черной шевелюрой, он несколько лет прожил в Китае, Франции и России, хорошо знал пять языков. Он был студентом, изучал политологию. Стечение обстоятельств вынудило его поселиться в нищем квартале поблизости от большого монастыря: эту заброшенную юрту присоветовал ему один из друзей. Остальная часть семьи жила в еще более нищей двухкомнатной квартире в обреченном на снос квартале серых скучных хрущоб, на месте которых планировалось построить многозвездочные отели для иностранцев.
— Приспичило? — спросил Амгаалан, приподняв брови.
— Уж не знаю, почему, и не смотри на меня так, — сказала тетя Гю, вытирая губы рукавом. — Требует этой музыки, вот и всё. Так что, если ты можешь снова запустить твою шумовую машину и выпустить из нее эти жалобные голоса недорезанных кошек…
— Хорошо, хорошо, тетя Гю, я согласен, раз уж ты просишь. Не нужно никаких объяснений.
Он поднялся и сказал иностранцу несколько слов, которые тетя Гю не поняла, на одном из этих мягко звучащих языков Запада. Тот улыбнулся и согласно кивнул головой. Он не сводил глаз с тети Гю, так что, в конце концов, и она бросила на него рассеянный взгляд. Он улыбнулся и сделал приветственный жест. Тетя Гю была вынуждена ответить и чуть заметно кивнула головой, но своего отношения — сурового, бесстрастного и надменного — не поменяла: спину она держала насколько могла прямо, руки скрестила на груди — над юбкой из отрепьев. Амгаалан тем временем вставил в магнитофон нужную кассету:
— Поискать какую-то конкретную мелодию, тетя Гю?
Она лишь махнула рукой в знак полного равнодушия. Едва раздались начальные звуки оперы, тетя Гю встала:
— Что ж, мне пора, — сказала она. У кузины есть что мне порассказать.
На этом она и вышла. В тазике с чистой водой все еще боролся за жизнь скарабей. Куры куда-то подевались. Собаки уже проснулись и, подняв головы, с интересом наблюдали за поросенком, энергично рывшим размякшую землю — наверняка, в поисках сочных червяков.
16
Размяукавшиеся китайские голоса царапали душу тете Гю, однако она помалкивала, потому что Пагмаджав, наконец, заговорила. Амгаалан и иностранец держались в глубине юрты, рядом с выходом. Заинтригованный Амгаалан действительно попросил у тети Гю разрешения прийти взглянуть на ее кузину, обожающую китайские оперы, старухе такой интерес показался вполне понятным, в знак согласия она то ли буркнула что-то, то ли просто хрюкнула. Они вышли вслед за ней, тоже миновали по пути тазик с барахтающимся скарабеем, роющего рыхлую землю поросенка, пару сонливых собак и пару уток, на которую одна из собак коротко гавкнула, и переступили порог юрты тети Гю. Амгаалан вкратце рассказал мне на ухо о технике оперного пения: овладении пятью группами звуков, зависящими от горла, коренных и передних зубов, языка и губ, трехчастной артикуляции слов, разбиваемых на голову, туловище и хвост, четырех типах дыхания: с широко раскрытым ртом, с маленькой щелью между зубами, с выдвинутыми вперед губами и с округлившимся ртом, напомнил он и о четырех музыкальных тональностях, свойственных китайскому языку. Результатом применения этой техники и были те пронзительные, мелодичные и крайне переменчивые голоса, с которыми тетя Гю могла примириться лишь через силу.
Пагмаджав как будто чего-то ждала. Или же прислушивалась к поющим голосам. А может быть, проверяла, закрыв глаза и не размыкая рта, все ли тут позабыли другие дела и приготовились слушать ее. Или оценивала на вкус трубку, некоторое время оживлявшую ее толстые губы. Или просто уснула. Однако нет: спустя несколько мгновений она расправила плечи и начала говорить. Голова у нее была прикрыта немного забавным ритуальным колпаком из разноцветной шерсти, в руках она держала свои обычные инструменты: волшебное зеркальце, украшенное плюмажами цапель и куриными косточками, курительную трубку и метелку для духов.
— Сюргюндю-Костяная-Нога, Костяная-Рука, Костяное-Лицо, Сюргюндю-Костяная-Вся-Целиком открыла глаза и уставилась на меня окаменевшим взглядом. Однако вскоре я потеряла ее из виду: окружавшие ее клочья беловатого дыма заполнили хижину и постепенно накрыли остальной мир. Барюк тоже стал неразличим, хотя он находился еще ближе ко мне. Я уже не слышала ни его дыхания, ни его запаха большой мокрой псины. У меня появилось чувство, что предстоит очень далекое странствие. Густой дым не просто окружал меня: я сама стала частью этого дыма или даже стала всем этим дымом, укрывшим видимый мир. Вокруг меня уже ничего не было видно — как тогда, во мраке, где меня проглотил Барюк, с той лишь разницей, что теперь у пространства был цвет молока, а не беспросветного конца всех времён. Не знаю, какое из этих двух состояний страшнее. Как бы то ни было, я сильно перепугалась и, как часто бывает в такие моменты, нащупала в одном из карманов позвонок Гёка — лиса, которого я приручила когда-то в детстве. Это немного помогло мне собраться с духом. В непроглядной мгле мне всё же изредка стали мерещиться диковинные силуэты, исчезавшие так же внезапно, как они появлялись.
Временами они обретали более отчетливые формы, и мне даже казалось, что могу дотянуться до них рукой. Вдруг я почувствовала, что стремительно падаю, и по пути мне привиделось множество отвратительных, жутких существ: двуглавый змей, мантикора[34] с двумя щетками тонких острых зубов в пасти, двухголовый кабан — китайцы называют его «пин-фэн», и чудовищный кровожадный Бабай, внешность которого никто не может описать, но простого упоминания его имени достаточно, чтобы все пришли в трепет. При этом я подумала, что уже умерла: Бабай ведь считается посмертным судьей.