Кристиан Гарсен – Монгольский след (страница 17)
«Животное, — сказала она себе, глотая звуки, оцепенев от первобытного ужаса. — Наверное, спит, моя нога его разбудила».
Она попятилась, вздрагивая, повернулась и пошла в обратную сторону, всё так же в непроглядной тьме. Звуки музыки постепенно растворились в тишине.
«Музыка исчезла — ты заметила, красавица моя?»
«Да, тетя Гю, но скажите мне, где я нахожусь? Уже ведь не у вас, да?»
«Ступай дальше, милая, тебе нужно просто идти прямо».
Пагмаджав двинулась вперед, в беспросветную тьму, и я увидел сквозь мрак улыбку на ее губах, потому что я вижу всё.
«Вы говорите, как Сюргюндю, тетя Гю. Она тоже иногда называет меня красавицей».
«Я знаю, знаю это, Пагмаджав. А теперь постарайся быть осторожной».
«И чего же тут остерегаться? — спросила она. — Ничего ведь не видно и не слышно».
Она умолкла и продолжила идти наугад. Напрасно пыталась она разглядеть хоть что-нибудь, надеясь, что глаза уже достаточно приникли к темноте. Напрасно пыталась расслышать что-нибудь — тишина и темнота были непроницаемы.
«Раз уж я должна идти, — сказала она, — я иду. Но прошу вас, Сюргюндю, тетя Гю, помогите мне найти верный путь».
Внезапно она остановилась, услышав какой-то шум позади себя.
Замерла и задержала дыхание. Звук стал более отчетливым: кто-то хрипло дышал, двигаясь в ее сторону. У нее встали дыбом волосы на затылке, и она метнулась дальше в черную, густую, бесприютную мглу.
«Решающий момент, Пагмаджав, — посчитал я уместным, в свою очередь, предупредить ее. — Не бойся».
«Это ты, сопляк? — прерывисто выговорила она, задыхаясь от ужаса. — Что ты тут делаешь?»
«Это всего лишь одна из многих реальностей, Пагмаджав. Не бойся».
Однако Пагмаджав продолжала трястись от страха. Затрепетала, как суслик, подхваченный орлом, ускорила шаг и перешла на бег — выглядела при этом она довольно комично: по всему ее телу пустились в пляс складки жира. Похожим образом двигался бы мешок, наполненный соевым желе — я это знаю, потому что вижу всё. Затем, подчиняясь животному безумному импульсу, она вдруг бросилась на землю и скрючилась в комок, терзаемая невыразимым ужасом. На спине она ощутила могучее, пробирающее до костей дыхание, воздух наполнился мускусным запахом — она узнала его в самый последний момент перед тем, как на ее черепе сомкнулись две пары чудовищных стальных тисков, которые с отвратительным хлюпаньем высосали и проглотили всю ее без остатка.
13
«Кругом полный мрак, если не считать это серое пятнышко, которое движется ко мне. Открываю глаза — и ничего не узнаю. А впрочем, кое-что знакомо: высокие травы в сумерках, болотный запах, обиженное молчание ветра, украшенное перышками облаков обширное небо, обрывистые черные склоны. Я вернулась в пропасть, где прячется хижина Сюргюндю, и лежу рядом с кучей воняющих внутренностей. Вздыхая и кряхтя, не сразу заметила в нескольких метрах от меня массивную фигуру беспокойно вздрагивающего во сне Барюка».
«Если бы ты и в этот раз отправилась сюда из собственной юрты и с моими дочерьми в качестве провожатых, это заняло бы слишком много времени. А действовать нам сейчас нужно быстро, поэтому я послала его поискать тебя у тети Гю. Потом он отрыгнул тебя здесь. Вот и всё. А теперь — давай поднимайся».
«Отрыгнул?»
«Да, тебя и другие вещи, которые перегружали ему живот. Хватит вопросов, ступай ко мне».
Поднявшись, я увидела за зарослями травы хижину Сюргюндю — она была как раз передо мной, в нескольких метрах. Толкнула ворота с насаженными на них черепами людей и животных и вошла во дворик, где три курицы клевали невидимые крошки. Захотелось и самой перекусить.
«А у тебя всё еда на уме, Пагмаджав. Не болтай чепухи и двигай сюда».
«Я знаю, — пробормотала я. — И тем не менее».
Дверь хижины была приоткрыта, и я вошла. Внутри стоял сильный едкий запах — что-то между козиной мочой и мокрой собакой. Сюргюндю-Костяная-Нога сидела позади своей маленькой печки, глаза у нее были закрыты, вокруг нее висели белые и сизые косы дыма, она грызла кусок сала, при этом приговаривая что-то на не известном мне языке. Сало напоминало брусок из посеревшей сухой древесины старой лиственницы. Не открывая глаз, она повысила тон и обратилась ко мне голосом более низким, чем обычно, — как если бы одновременно говорили она и тетя Гю:
— Присядь прямо передо мной.
Я бросила беглый взгляд вокруг себя и во всей этой маленькой комнате не увидела никакой мебели, кроме печки.
— Тут не на что присесть, Сюргюндю. К тому же, между вами и печкой нет свободного места, — добавила я.
Она шумно выдохнула через нос, как иногда Барюк, а также ее дочери или як дяди Омсума, когда его что-нибудь раздражает.
«Пагмаджав, — сказала она грозным тоном, не размыкая губ, — присядь где хочешь, но только быстро».
Затем она продолжила бормотать слова, которые я не понимала. Мне вдруг вспомнилось мое недавнее бегство во тьму и то, чем оно закончилось. От ужаса я содрогнулась до мозга костей, до потаенных глубин моих прежних и будущих жизней, и в этот момент в хижину пошел с невозмутимым видом Барюк. Даже не взглянув на меня, он направился к месту, зарезервированному для него испокон веков, где, на коврике между печкой и сундуком, был ясно виден отпечаток его тела. В тени справа от него я заметила малюсенький табурет, достала его и присела.
«Как тебе удалось разместить на нем свою толстую задницу, Пагмаджав?»
«А ты что тут делаешь, засранец? Я сейчас, насколько понимаю, не у тебя».
«Она меня позвала, и вот я здесь. Ты рассказываешь тете Гю, я слушаю. Слушаю и комментирую. Что тебе поведала Сюргюндю?»
14
— Нет, я не собираюсь приказывать ему явиться сюда лично, что за странная идея! Существуют другие методы. Он даже ничего об этом не узнает.
Тетя Гю, нагнувшись над выдвижным ящиком, какое-то время порылась там, разыскивая свою трубку, однако слишком ровное дыхание «кузины» показалось ей настолько странным, что оторвалась от поисков и повернулась к ней:
— Так вот, послушай… Ну да, так и есть: ты жрешь, как не в себя, отрыгиваешь, пердишь и после всего этого заваливаешься дрыхнуть? Коротать время с тобой не такой уж и праздник, девочка моя.
Пагмаджав откинула свою смешную толстую голову назад, выставив вперед подбородок, и что-то пробормотала с полузакрытыми глазами.
«Мне кажется, она отлучилась и вернулась, тетя Гю».
Тетя Гю от неожиданности вздрогнула и оцепенела, потом задрала нос, как если бы это помогало ей лучше чуять, и покрутила головой, присматриваясь своими белыми глазами ко множеству невидимых точек над собой.
«А ты-то кто такой? Маленький кузен? Но я тебя, насколько помню, еще не звала».
«Мне показалось, звала, тетя Гю. Но я мог и ошибиться. Тогда извини».
Пагмаджав тем временем продолжала бормотать, покачивая головой.
«Гм… Допустим, — сказала тетя Гю, снова свесив нос в выдвижной ящик. — Кстати, раз уж ты здесь… Не подскажешь, куда подевалась моя трубка?»
И тут она нащупала кончиками пальцев чубук, зажатый между коробкой с канцтоварами и пачкой старых фотографий, крякнула от удовольствия и победно вскинула руку над головой, затем задвинула ящик, подошла к Пагмаджав и, наклонившись, всмотрелась в ее лицо.
«Старая я дура, а ты был прав, она возвращается! Никогда такого не видела… Как она сумела отлучиться? И когда? Она же говорила со мной минуту назад! Сказала, что она кузина твоей матери».
«Это правда, тетя Гю. Толстуха — моя родственница. У меня есть и тощий родственник, его зовут Пуцонг».
Тетя Гю кивнула головой и набила свою трубку едким бурым табаком.
«Вы действительно необычные люди, — сказала она, присев и пару раз затянувшись. — Я уже перестала понимать молодежь. Все правила перестали существовать. Ты являешься раньше, чем я тебя призываю, она внезапно выходит и возвращается, причем безо всякой подготовки, и занимает это всего десяток секунд».
Она сделала более глубокую затяжку, чем прежде.
«А мне теперь остается разве что исчезнуть, — вздохнула она. — Ну кому еще нужна старая карга вроде меня?..»
Я, конечно, почувствовал себя должным подумать в тете Гю о чем-нибудь таком, что извинило бы меня и, возможно, Пагмаджав тоже, но мне этого не удалось, потому что она не принимала меня. Она скиталась и зарослях мыслей, полных горечи, среди которых для меня не было места. Спустя несколько минут она все же очнулась от тягостных размышлений.
«Ладно, — сказала она, вздохнув, — приступим…»
Пагмаджав выглядела все так же. Тетя Гю окропила пол, достала обычные инструменты, вложила ей в руки свое темное зеркало, украшенное хохолками белых цапель и косточками цыплят, накинула ей на плечи мантию из собольих хвостов, на голову ей надела свой многоцветный колпак — довольно комичный, о чем я постарался думать не слишком громко — и насильно вставила между ее толстых губ свою трубку. Затем ударила в барабан.
«Тебя долго не было, Пагмаджав?»
«Ты снова здесь, москит? Что я сама могу знать об этом? Нет, не очень долго, не больше нескольких часов. Ты ведь тоже уходил со мной?»
«Тебе же известно, Пагмаджав: я был здесь и не здесь. А по-настоящему и сам не знаю».
«Что вы там лепечете, вы оба? Лучше сосредоточься на том, что ты должна мне передать, девочка моя. Где ты была? У Сюргюндю, так ведь? Долго ты у нее гостила?»
«Не очень долго, тетя Гю, — монотонно пробормотала Пагмаджав, не переставая покачивать вверх-вниз головой и не открывая глаз. Не больше нескольких часов. Я слышала, как вы мне пару раз что-то сказали, прежде чем меня проглотил Барюк. Помню, назвали меня красавицей».