Кристиан Гарсен – Монгольский след (страница 13)

— Не сравнивай меня, прошу, с Томасом Харди[18], — говорил он ей иногда, — это была бы неравная схватка. Полистай лучше современных авторов и сравни с ними — тогда у меня еще будет шанс.

— Не-а, — дерзила она. — Ты уж прости, но тебе и до них далеко. Впрочем, это естественно, — добавляла она как бы примирительно, — ты ведь делаешь только первые шаги.

Порою она ощущала угрызения совести за то, что держится с братом слишком жестокосердно. Тогда она пыталась проявить интерес к его писанине, и следовал такого рода диалог:

— Что там с твоей монгольской историей — продвигается?

— Ну, как бы тебе сказать… Помаленьку.

Или же такой:

— Как у тебя с арктической эпопеей — далеко уже забрел?

— Да я уж забросил ее: не знал, чем завершить.

И т. д. Так проявлялась высшая степень сочувствия, на которое она была способна по этому поводу.

— На следующей неделе я уезжаю, — сказал однажды сестре Ванлинь. — Сутки на поезде до Улан-Удэ, оттуда доберусь до Байкала. Я зарезервировал дом в маленьком поселке — называется Давша, это на правом берегу: остановлюсь там на четыре-пять дней. Назад поеду через Улан-Батор — навещу Амгаалана.

— И что ж ты будешь делать в той дыре на берегу?

— Посмотрим. Буду писать, дышать чистым воздухом, прогуляюсь по окрестностям — там, говорят, потрясающая дикая природа. Ты точно не хочешь поехать вместе со мной?

— Вот если б ты пригласил посетить Девоншир, я бы не отказалась. В Сибирь что-то не хочется. Можно узнать, что тебя туда тянет — кроме тех твоих идиотских снов?

— Ничего другого, сестренка. Именно те идиотские сны: для меня они достаточно убедительны.

В последнее время Чэнь-Костлявый много думал о своих снах, о том, почему с некоторых пор не всегда удается удерживать их под своим контролем. Прошло уже дней десять, как он снова разрешил себе видеть сны, и за это время никто в них вроде бы не вмешивался. Правда, нужно признать, сны теперь были не очень-то интересными, к тому же плоскими, лишенными ярких убедительных деталей — просто пережевывались события, увиденные или услышанные накануне, к ним прибавлялись бесформенные неясные образы, из всего этого память сама сучила нить повествования, которая, впрочем, сразу же распадалась, как только он пытался пересказать сновидение. Однако убеждение, что даже в таких снах заложен некий смысл, у него не исчезло. В библиотеке он взял серию книг о функциях сновидений в человеческих сообществах от истока времен и отыскал там несколько особо интересных фрагментов в главах, посвященных практикам шаманизма. Там говорилось, что сибирские племена — например, эвенки и буряты — видят в факте бегства кого-нибудь в тайгу указание, что лесной дух намерен сделать в будущем этого человека шаманом. Ванлинь и Сюэчэнь никогда не видели своего деда, Эдварда Чэня, однако Ванлинь знал, что тот, хотя сам он жил обычно в Гонконге, по матери был эвенком[19]. Возможно, и он подчинился призыву, слышному лишь ему одному, зову избравшей его дикой природы, которому вверил себя и благодаря которому он мог или даже был обязан стать шаманом. Ванлинь также вычитал, что «избрание» шаманом могло происходить тремя различными способами: в результате его личного поиска, стихийного призвания (как в случае с его дедом) или путем наследования профессии. А в этом последнем варианте передача шаманских способностей происходит обычно через поколение. Следовательно, он мог каким-нибудь таинственным образом унаследовать эти способности от своего пропавшего в тайге деда.

«Конечно, — подумал Ванлинь, — существует еще Сюэчэнь, однако самое мягкое, что можно сказать о ней по этому поводу, — мистика не входит в круг ее основных интересов. Кроме того, остался еще один внук, но о нем почти ничего не известно: брат отца с очень давних пор жил в Нью-Йорке, и у него там родился сын, он намного моложе нас с Сюэчэнь — еще совсем, наверное, ребенок. Нет уж, если кто и является наследником шаманского мастерства, к которому ощутил призвание наш дед, так это я. Разве не доказывает это моя способность управлять снами, а в последнее время еще и слышать в них чужие сны?»

Самым обычным признаком избранности, говорилось в книгах, как раз и были сны — причем, в целом они там рассматривались, как особый язык, как мост на «тот свет», то есть в мир духов. Научиться управлять снами и означает овладеть своим призванием. Путаные, слишком личные или обыденные сны может видеть каждый. О наличии шаманских способностей свидетельствуют только «хорошие» сны — те, что позволяют заглянуть в иной мир. Некоторые из этих сновидений могут быть чудовищными: тело спящего там рвут на части, дробят, разбирают по косточкам, душа его проходит через испытания, которые определят его способности, закалку, посвящение. «Пока что со мной такого не было, — подумал Ванлинь, но ждать, наверное, осталось недолго». В других же снах появляются шаманы-проводники, контролирующие ход сновидения и направляющие спящего в нужную сторону. «Как раз это случалось и со мной в последнее время». Очень важными предвестниками посвящения являются также эротические сны, причем особа, доставляющая вам в сновидении сексуальное удовольствие, сама является шаманом либо вашим будущим духом-помощником. Она станет вашим проводником, нужно следовать ее указаниям. «Все сходится, — сказал себе Чэнь-Костлявый, — вот, оказывается, почему в мои сны проникали чужие голоса, вот почему я встретил ту молодую толстую женщину и почему тощий старый лис показал мне потом ее фотографию. Значит, я должен слушаться ее приказаний».

На следующее утро Сюэчэнь стремительно вошла в комнату брата и без спросу плюхнулась на край его постели:

— Ванлинь, сегодня ночью я видела сон!

Он все еще дремал, поглощенный сновидением без внятного смысла.

— Ты чего? — пробурчал он. — Который час?

— Десять утра. Говорю же тебе — я видела сон. Такого не случалось уже много лет. Я сидела за столом с Эмили Бронте по правую руку и Шарлоттой напротив нее[20]. Держались мы все трое очень сдержанно. Потом подошли Энн и Патрик, постояли рядом с нами, улыбаясь, и снова ушли. Патрик очень похож на Шарлоту, сидевшую почти напротив меня: удлиненное лицо с тонкими чертами, каштановые волосы. Я сказала Эмили и Шарлотте, что и спустя век, и спустя два их у их романов все еще будет много читателей, у романа Энн тоже, хотя и меньше. Вот.

— И… всего лишь?

— Всего лишь? Да это же мой первый сон за много лет! Ты понимаешь?

Взволнованная до невозможности возвращением сновидений, она схватила брата за плечи и расцеловала в обе щеки.

— Я приготовлю тебе чаю, — сказала она, вскакивая с кровати.

Чэнь-Костлявый протер глаза, откинул пятками одеяло, опустил ноги на пол и, зевая, подумал, что сны сестре следовало бы видеть чаще. В своей полосатой пижаме и со всклокоченными волосами он показался себе похожим на Кларка Гейбла[21] — без усов, в фильме Фрэнка Капры «Это случилось однажды ночью». «Уши у него больше моих, — подумал он, — но вообще в этом что-то есть, наверняка».

— Я тоже видел сон, — сказал он Сюэчэнь, входя в кухню. — И знаешь, я снова облажался. Такое было впечатление, что снами мне больше не управлять. А это все-таки обидно — потерять контроль.

Чэнь-Кротиха выдвинула вперед губу и, одновременно, плечи, с холодным видом сказала:

— Ну да, конечно, ты же рулишь снами, а я и забыла, прости.

— Я был где-то в Англии, — сказал Ванлинь, пропустив мимо ушей ее реплику, — на просторном лугу, перед куском брезента, лежащим на склоне пригорка. Приподнял брезент и увидел дыру в земле — черную и сырую, как влагалище у самки яка, и это сравнение меня самого удивило, ведь никогда в жизни не видел яков. И услышал: «Если тебе нужны пояснения, Чэнь-Костлявый, такая ячиха есть у дяди Омсума».

— Кто это сказал? — спросила Сюэчэнь. — Тот мальчишка, забыла уже имя?

— Не сомневаюсь, — сказал Ванлинь. — Но я продолжил смотреть сон, стараясь не обращать внимания на эти подсказки извне или из каких-то внутренних глубин, не известных мне. Спустился в ту рыхлую вагину. Там был маленький коридор, выкопанный во влажной земле, потом другой, под прямым углом к первому, потом третий — он переходил в более широкую и высокую камеру, в которой лежало обернутое в белые пеленки маленькое скрюченное тело — младенец, ясное дело.

«Это он, Ванлинь, это Ёсохбаатар-Девятый, на поиски которого — в другом обличии, конечно, — ты вскоре отправишься. Да, именно его предстоит тебе разыскать».

— Что, опять? Как же его, все-таки?..

— Шамлаян. Да, но он был не один. Мне показалось, я расслышал также костяной голос старика Ху Линьбяо. Едва я запомнил то имя, как сновидение оборвалось — без моего согласия, сон стал пустым, без картинок, тут вот ты и пришла.

— Не очень-то он убедительный, твой сон. Ты на днях упоминал нору в Сибири, а я вчера — Англию, вот оно и связалось.

— Может быть. Но все-таки, я опять слышал подсказки, новое монгольское имя. Сам пока не все понимаю, однако мне кажется, что внутри меня что-то происходит. Не знаю, что бы это могло означать.

Они выпили некрепкого чаю, слушая новости по радио. Потом Ванлинь поднялся, поставил чашку в раковину и ушел в свою комнату. Спустя несколько мгновений он вернулся и протянул Сюэчэнь большой коричневый конверт.