Кристиан Гарсен – Карнавал судьбы (страница 3)

Меня тронули за плечо, пришлось открыть глаза. Другая девушка — она могла бы выглядеть красивой, если бы не перемалывала, хлопая губами, с легким сосущим присвистом, жевательную резинку — усадила меня возле раковины и принялась мыть мне шевелюру на откинутой за спину голове. Затем молодой человек — напомаженный, с длинным вырезом на очень тесной черной майке — спросил, каким образом меня подстричь, на что я ответил: «Немного укоротите, но не слишком», — понимая, что мои указания слишком туманны, однако ему их, кажется, было достаточно. Пока он готовил меня к стрижке, я попросил его подать один из дамских журналов, что были разложены неподалеку. Мое равнодушие к стальным прессам и полноприводникам его, похоже, не удивило, либо он не подал виду и тут же протянул мне ножки Адрианы Карамбе[7] и милую мордашку Джулии Робертс. Я выбрал американку, начал листать страницы.

У меня никогда не получалось читать иллюстрированный журнал, только пролистывать его — должен сделать дополнительное усилие, чтобы задержать взгляд на подписи к фотоснимку. Однако на этот раз, среди страниц, посвященных вечеринкам и гастрономическим предпочтениям актуальных певцов и актеров, а также некоторых писателей, тоже актуальных, мое внимание привлек несуразный заголовок: «Повседневная жизнь мертвых». «Во дают, — подумал я, — что же это может значить?» Речь шла — довольно частая тема для такого рода журналов — о паранормальных явлениях, разговорах с потусторонними голосами, вертящихся столах, полтергейстах, обычно с авторитетной гарантией правдивости, ссылками на личный опыт папаши Гюго[8]. Журналистка приводила краткий исторический обзор доказательств — с ее точки зрения, неопровержимых — взаимопроникновения мира живых и мира мертвых, ссылалась на Бергсона[9], который считал деятельность разума и мозга разными вещами, из чего следует, что сознание — или душа — переживет смерть тела, а тем, кто утверждает обратное, предлагала неоспоримые доводы: рассказывала о тибетской концепции бардо[10], об амазонских и монгольских шаманах, пересказывала бесчисленные свидетельства очевидцев о воздействии умерших на дела живущих, говорила о влиянии прорицателей и медиумов на властителей мировой истории, от Артаксеркса[11] до Франсуа Миттерана[12], о фактах и опытах, подтверждающих реальность переселения душ, об актере Гленне Форде[13], который, участвуя в эксперименте, с большим талантом исполнил под гипнозом одну из сонат Моцарта, хотя никогда не учился играть на фортепиано, о другом актере, имени я не запомнил, безошибочно декламировавшем, тоже под гипнозом, витиеватые стихи на не знакомом ему языке — вроде бы, на венгерском. Еще там было интервью одной дамы, с портретом справа в овальной рамке, взятое в кавычки название выглядело загадочно: «Жизнь мертвых не такая, как мы ее себе представляем». Хорошо, — подумал я, — но что же, собственно, нам по ее поводу представляется? Подзаголовок, напечатанный курсивом, тоже дышал таинственностью: «Мертвые живут по нескольку раз, об этом рассказывает специалист по загробному миру из Лос-Анджелеса». Однако прочитать статью я не успел: парикмахер, который до этого не проронил ни слова, сказал, что закончил, и поднес небольшое зеркало к моему затылку, потом к вискам. Я вернул на место журнал с непрочитанной статьей, украшенной овальным портретом Шошаны Стивенс.

Глава 4

Странно безмятежный разговор

(I. Школьная учительница)

— Ах, — сказала Марьяна, когда я на следующий день рассказал ей о встрече с Шошаной Стивенс. Она только что вернулась из командировки в Гетеборг, я приехал к ней после обеда, чтобы остаться до конца выходных, мы планировали прокатиться на катере, но погода резко испортилась, и вот мы вдвоем сидим у нее на диване, слушаем записи Тома Уэйтса[14] и попиваем зеленый чай.

— Да, — сказал я, — именно в том журнале я впервые увидел лицо Шошаны Стивенс, но вспомнил я об этом уже после ее ухода, примерно час спустя.

— И что же происходило в течение того часа? — спросила Марьяна.

— Пока длился этот час, который, как мне потом показалось, уложился в какие-нибудь двадцать минут, не более, как если бы эта Шошана Стивенс среди других талантов обладала способностью ужимать время, — сказал я Марьяне, — так вот, в течение этого часа я стал рассказывать Шошане Стивенс вещи, о которых никогда бы не подумал, что расскажу хоть кому-нибудь, не то что незнакомому человеку, потом разговорилась и она, а говорила она спокойным размеренным тоном, темп речи был ровным и плавным, слова она подбирала меткие, время от времени я, пораженный, прерывал ее просьбой вернуться к той или другой подробности, так что она говорила много, я же, к своему удивлению, внимательно слушал.

— Я занимаюсь мертвыми, месье Трамонти, — сказала Шошана Стивенс, делая ударение на слове «мертвыми». — Занимаюсь людьми, которые умерли и о которых немногое известно, что с ними сталось после смерти.

Я неподвижно смотрел на нее. Вид у нее был нерешительный, а вернее, рассудительный, совсем не выглядела фантазеркой или одержимой.

— О которых, — продолжила она, — не известно, например, живут ли они снова, теперь в других краях. Или, может быть, где-нибудь терпеливо ждут своего часа. Или же, а это случается довольно часто, потерялись между двумя жизнями. Я отлично сознаю, месье Трамонти, что такие речи могут показаться странными, даже шокировать, — поспешно добавила Шошана Стивенс, — но это чистая правда: меня часто вызывают, чтобы отыскала следы людей, которые умерли. Звучит немного неожиданно, но в этом и состоит моя основная работа вот уже несколько лет. Надеюсь, это вас не смущает?

Я продолжал таращиться на нее широко открытыми глазами, словно сумел заглянуть ей за спину.

— Не напрягает, месье Трамонти? — переспросила она.

— Меня? — встрепенулся я, будто меня разбудили. — С какой стати?

— Некоторые особы, знаете ли… — сказала она с улыбкой. — Имею в виду, что иногда люди обороняются таким образом. Мне часто стоит большого труда объяснить цель моих визитов.

— Послушайте… — ответил я, нервно потирая брови, — Я бы не сказал, что меня это «напрягает». Я пока не очень понимаю, чего вам вообще от меня надо, но о «напряге» и речи нет. Вы говорите о мертвых, которых должны разыскать — допустим. Жду продолжения.

— Сегодня, — сказал я на следующий день Марьяне, — все еще не понимаю, как я мог реагировать вот так, настолько равнодушно. Что меня в действительности больше всего удивляло и что десятью секундами ранее приковывало мой взгляд к стене за ее спиной, это то, что я чувствовал себя бессильным зрителем спектакля, в котором сам же был одним из главных героев. Ситуация ускользнула из-под моего контроля. Я был готов послушно принять все, что она говорила, и отвечать ей, хотя она была совершенно мне не знакома. Даже зачем-то подложил дров в костер, упомянув, что и сам одно время занимался подобной деятельностью.

— Ах да, спиритизм… — промолвила Шошана Стивенс с понимающим видом.

— В тот момент я подумал, что ей известно про меня абсолютно все, включая то, что я собирался поведать, и это было невероятно — учитывая, что раньше я никому не заикался об этом, кроме тебя, — сказал я Марьяне.

— Ну да, знаете, наверное, — разговоры с духами, вертящиеся столы… Такого рода вещи.

— И что вы об этом думаете?

Я вдруг встал во весь рост — без действительного повода, как бы для того, чтобы размять ноги. Машинально спросил:

— Принести вам еще воды? Или, лучше, кофе?

Она согласилась на то и другое, я принес стакан воды и вышел сварить кофе. Подумал, это даст мне время все обдумать хоть немного. Притормозить все это. Что за абсурдная цепочка событий привела меня к тому, что готов поведать незнакомой особе о том, что я несколько лет участвовал в удивительных опытах, на грани психического расстройства, с кружащейся в воздухе мебелью, позволявших узнать о событиях, которые еще не произошли? В моей жизни тогда установился мертвый штиль, и те эксперименты я прекратил так же внезапно, как их начал. Впоследствии я часто возвращался в мыслях к тому периоду, но так и не составил какого-нибудь ясного мнения обо всем этом. По правде говоря, сам я немного подтрунивал над собой. Однако для разговора с Шошаной Стивенс мне захотелось надеть наиболее подходящую маску — примерить роль просвещенного скептика.

— Нет, я решительно не знаю, — сказал я Марьяне, — почему я уже с первой минуты, с первой фразы на пороге не отправил вежливо Шошану Стивенс куда подальше, зачем пригласил ее войти и присесть, зачем предложил промочить горло и слушал ее бредни, а главное — почему сам-то я стал рассказывать о себе. Действительно не пойму, почему, когда я на кухне наблюдал, как тонкая коричневатая струйка кофе сыпется в кофеварку, мне не пришла на ум мысль «Все это тупо и безумно, я не знаю этой женщины, ее россказни мне по барабану, сейчас выставлю ее за дверь, пусть убирается восвояси, если еще только у нее есть „свояси“, если она сама не привидение, не один из тех призраков, которых она якобы ищет». А вместо этого продолжил беседу, словно мы познакомились совсем не пару минут назад, словно мне срочно понадобилось ей что-то сообщить. Возможно, это всего лишь самооправдание задним числом, — продолжал говорить я Марьяне, — но ее манера держаться, скромная и сдержанная, очень участливая, ее хрупкий и старомодный вид, ее ясный и ласковый взгляд — все в ней было, я бы сказал, приятным и внушающим доверие. Да, я чувствовал себя с ней вполне уверенно. Позже, обдумывал те впечатления, из памяти всплыли слова Фауссоне, персонажа одной из книг Примо Леви[15] «Разводной ключ». В начале книги Фауссоне говорит Леви: «Вы святой человек, раз вам удалось вытянуть из меня истории, которые я прежде не рассказывал никому!». Шошана Стивенс была такой же, была «святой женщиной», с лицом одновременно серьезным и по-детски простодушным, застенчивым и доброжелательным (кстати, более-менее похожее лицо было и у Примо Леви, каким его описывает Филипп Рот[16]), оно-то и расположило меня, без какого бы то ни было принуждения, к весьма редкому для меня доверительному общению.