Кристиан Гарсен – Карнавал судьбы (страница 5)

Я прикурил сигарету.

— Вы так говорите из-за своей предубежденности, — ответил я. — Все, что относится к необъяснимым явлениям, вас раздражает или страшит, кажется опасным — как и большинству людей, между прочим.

— Поговорим серьезно, Эженио, — сказал шеф, закуривая, наверное, десятую сигариллу. — Кто может рассуждать о «сознании без тела» и всем таком прочем?

— Хорошо, — ответил я, — все это бред и чепуха, по-своему даже смешная. И вы правы, эта женщина немного с приветом. Но как тогда объяснить, что среди вещей, которые она мне поведала, а я сейчас пересказал, были подробности, не известные никому, кроме моей матери? А она умерла уже двадцать с лишним лет назад, как вы знаете.

— Возможно, они были знакомы.

— Нет, это слишком просто.

Шуази-Легран задумчиво постукивал пальцем по своей сигарилле, стряхивая пепел. Помолчав, решил подняться из кресла, что далось ему не без труда. Нависая животом над моим столом, пробежался глазами по статье, которую я отыскал и успел распечатать, — ничего особенного: интервью та тему сознания вне тела, посмертного существования души, общения с духами.

— Если честно, Эженио, — сказал он с кислой гримасой, — не ожидал от вас, что заинтересуетесь подобной белибердой. Занялись бы лучше тем, что я предлагал вам вчера, это освежило б вам голову. — Он взглянул на меня с сочувствием. Я стряхнул пепел с сигареты.

— Ни за что.

— Что ни за что?

Я несколько раз перед ответом набирал в рот дыму и, не затянувшись, выпускал его, как в фильмах Мельвиля[19]. Определенно, любой мой жест стал казаться мне самому необычным.

— Как вам сказать, во-первых, — произнес я наконец, — все, что я делаю последние два дня, на меня не похоже, и вот с этим точно так же. А во-вторых, — продолжил я, давя окурок в пепельнице, — я пришел сюда утром, среди прочего, для того, чтобы сообщить, что принимаю ваше предложение.

Шуази-Легран метнул мне в глаза удивленный взгляд.

— Почему? Это как-то связано с ней?

Я ничего не ответил.

— Ладно, в конце концов, это меня не касается — она или кто другой повлиял на вас. — Он задавил свою сигариллу рядом с моим еще дымившимся окурком. — Но это вот тоже, тоже на вас не похоже.

Глава 6

Рассказ Шошаны Стивенс

(I. Стрекот сверчков и жалобные вздохи)

Пригубив стакан с водой, Шошана Стивенс продолжила свой рассказ.

— Ты все же попросил ее остаться, — констатировала Марьяна.

— Чуть было не выпроводил: слишком много вещей мне хотелось обдумать в спокойной обстановке. Ты была в отъезде, повидать тебя я мог лишь через день, и обсудить эту встречу было не с кем. Подумал было назначить новую на это вот утро, чтобы мы переговорили сначала вдвоем с тобой, а потом ты присутствовала бы при нашей с ней беседе, но ей такой вариант не подошел. Должен еще признаться, мне не терпелось узнать, что же она поведает о моем отце. Поэтому любезно попросил ее рассказывать дальше. Она выпила стакан или два воды и благодарно улыбнулась.

— Это может немного затянуться, месье Трамонти, — сказала она.

— Не страшно, — ответил я, устраиваясь поудобнее в не слишком мягком кресле напротив видавшего виды дивана, — у меня есть время. Слушаю вас.

— Подождите, Эженио, — перебил Шуази-Легран, которому я рассказывал все это на следующий день, за несколько часов до повтора для Марьяны, — та женщина заявилась к вам, чтобы рассказывать басни о призраках, напрашивается рассказать новую порцию, и все, что вы находите нужным ответить, — это «Слушаю вас»? Бог мой, нужно было выгнать ее пинком под зад! Не задавались вопросом, чего она в действительности от вас хотела?

— Не нужно так нервничать, — сказал я, — позвольте сначала рассказать.

Он немного подвинул свое большое туловище, окутанное табачным дымом и втиснутое в кресло, не пытаясь, однако, вытащить себя из него.

— Странная все же была идея — рассказать все это Шуази-Леграну, — буркнула Марьяна.

— Да я сам знаю. Но дадим уж ей слово. Она сидела на краешке дивана.

— Много лет тому назад, — начала Шошана Стивенс, — я познакомилась с вашим отцом — или, точнее, с человеком, которым тогда был ваш отец. В те времена я еще не вполне осознавала свои способности медиума.

— Попросите ее, по крайней мере, быть покороче, Эженио, — снова вмешался Шуази-Легран, — у меня сегодня много работы.

Я сделал вид, что не услышал его.

— Это было в 1981 или, возможно, 82-м году, — продолжила она. — Меня пригласила на ужин семейная пара, которую я едва знала, Эрван и Габриелла Шенн. Чтобы оживить рассказ деталями, добавлю, что происходило это в Шотландии, под Стерлингом[20], в их собственной большой усадьбе. Оба с успехом занимались наукой: он преподавал в местном университете испаноязычную литературу, она итальянскую — да и сама была урожденной итальянкой. Гостей на ужин собралось довольно много, это было что-то вроде garden party (приема в саду), которые там любят устраивать. Меня пригласили, с одной стороны, потому, что я жила в Стерлинге и была немного знакома с Шеннами, а с другой и особенно потому, что в то время я подрабатывала корреспонденткой одного лондонского издательства, а Габриелла Шенн предполагала опубликовать свой научный труд — названия не помню, что-то, кажется, о поэзии Умберто Саба[21]. Это было в конце учебного года, в чудесный июньский вечер. Приближались волшебные по красоте сумерки. Небо на западе было расписано удивительно разнообразными оттенками красного, от очень светлой киновари до очень темного граната. Игра красок напоминала спектакль. Мисима[22] сказал бы о том крае неба, что он похож на внутреннюю сторону тела. Вы читали Мисиму, месье Трамонти?

— Немного, — подтвердил я. — «Золотой храм» и «Исповедь маски», насколько помню.

— И еще «Моряк, выброшенный морем», — вклинилась Марьяна, — помнишь, мы тогда были в Болонье, стояла адская жара?

— Но «Море изобилия» нет? — спросила Шошана Стивенс.

Я отрицательно мотнул головой. Шуази-Легран вздохнул.

— Обязательно прочитайте — уверяю, вам очень понравится. Содержание этой серии романов в какой-то степени касается и нас с вами.

— Она неплохо начитана, эта твоя прорицательница, — вздохнула Марьяна.

На губах у нее играла одна их тех легких улыбок, о которых думаешь больше, чем они могут сказать. Шуази-Легран, со своей стороны, кивнул головой, но промолчал.

— В общем, — возобновила рассказ Шошана Стивенс, — вечер был очень красивым. Шенны переходили, чтобы поприветствовать, от гостя к гостю, за общим гулом голосов слышались стрекот сверчков и звон бокалов. Веял легкий ветерок, а в воздухе было достаточно влажности, чтобы до моих ноздрей иногда долетал тонкий запах свежескошенной травы. Извините, что слишком увлеклась смакованием антуража, — сказала Шошана Стивенс, — но эти воспоминания пробуждают во мне ностальгию, они мне приятны. Теперь-то я живу от города к городу, вырваться на природу просто некогда.

Я молча смотрел на нее. Спрашивал себя, что же об этом всем думать.

— Что об этом всем думать? — переспросил Шуази-Легран. — Нужно было без отлагательств выставить ее за дверь, вот и все. Черт побери, Эженио, эта тетка плетет вам абы что. Просто водит за нос.

Я пожал плечами.

— Чего ради? Она же у меня ничего не просила.

— Причина откроется раньше, чем вы думаете, ручаюсь, — проворчал он.

— У четы Шеннов был сын, — продолжила Шошана Стивенс, — но я его никогда не видела. Знала только, что зовут его Шериданом. Говорили, что он тихий и замкнутый, неразговорчивый, чуть ли не эпилептик, во всяком случае — немного странный. Ему было почти двадцать лет, но с другими молодыми людьми не встречался. Впрочем, он не выезжал повидаться ни с кем, жил себе уединенно в этой чудесной усадьбе — там ему все же удавалось, в меру своих сил, быть приветливым с гостями родителей. То есть он иногда отвечал на их вопросы — а задавали их нечасто, ведь его репутация склонного депрессии и припадкам отшельника, да и внешний облик, хмурый и печальный, вовсе не располагали к общению. Случалось, он исчезал на день или два. Школьное образование он получил заочно, поскольку очень рано выяснилось, что ужиться в интернате с ровесниками было выше его сил. Таким же образом он проходил теперь и университетский курс, причем довольно успешно. И это морально поддерживало его родителей, уверенных, что со временем все образуется.

Я отошла немного в сторону от центра вечеринки и прогуливалась меж высоких деревьев под луной, наслаждаясь убаюкивающим стрекотом сверчков и ароматом недавно скошенной травы, долетавшим с окрестных лугов. Кровавые оттенки выпотрошенных внутренностей на краю неба постепенно затирались гигантскими мазками кисти, сначала с бурой краской, потом с черной, и вот наступила ночь. По мере того как я, с фужером вина в руке, шла вперед, шум праздника утихал, словно его понемногу обкусывала тишина, пока не проглотила последнюю крошку, когда я миновала заросли каких-то кустов, не помню их названия — никогда не была сильна в ботанике. Ощущение было почти нереальным. Где-то в стороне, не так уж далеко, мелькал свет, сходились и расходились силуэты людей, но я уже не слышала ничего кроме пения сверчков, а еще, в отдалении, нескольких жаб у берегов пруда, который я не так давно миновала.

— Да хватит уже, — нетерпеливо сказал Шуази-Легран, — о чем она вообще болтает?