Кристиан Беркель – Яблоневое дерево (страница 36)
Покраснев, Сала открыла свой новый паспорт и прочитала: Криста Майерляйн. «Значит, его сделал Майер», – подумала она. Ей впервые начало нравится ее настоящее имя.
– Бывает и хуже, – с улыбкой заметила Мария. Сала бросилась ей на шею.
Сала училась быстро. Ей приносили удовлетворение самые простые задачи. Меняя постельное белье и утки, делая перевязки или заправляя шприцы, она чувствовала себя полезной и радовалась благодарности пациентов.
Когда война закончится – ведь когда-нибудь это должно случиться, – она сможет работать в больнице вместе с Отто, поддерживать его в исследованиях. Потому что, как считала Сала, цель его жизни – наука. Он хотел менять мир, хотел двигаться вперед. Сала написала ему письмо от своего нового имени. Хоть она и не стала актрисой, но успешно исполняла двойную роль. Днем, в коридорах больницы, под взглядами врачей, сестер и пациентов, она была Кристой Майерляйн, неутомимой, терпеливой и прилежной; по вечерам, в своей комнате, когда выключался свет и ее соседка Мопп отправлялась в мир грез, она снова превращалась в Салу, путешествовала с Отто по миру, мечтала прожить с ним жизнь и иногда, сначала робко, а затем все решительнее, мечтала о семье. Впервые за много месяцев она начала испытывать что-то помимо страха. Неизведанные края лежали перед ней, дожидаясь завоевания. Потом вдруг темнело, и дверь закрывалась. Сала возвращалась назад. Отвергнутая. Одинокая.
26
У Мопп была ночная смена, и, хотя Салу дежурить не поставили, она решила помочь подруге. Они допили последние капли из старого кофейника. Ночь прошла без особых происшествий. Все было спокойно. Старая Фрида из двенадцатой палаты жаловалась на головные боли и грозилась пожаловаться главврачу, если ей не дадут ее обычных таблеток. Но обезболивающие заканчивались, а Фриде все равно не угодишь. Совершив последний обход, они вернулись в сестринскую. Дежурный врач спал сном праведника в соседней комнате, и Мопп принялась рассказывать байки из собственной жизни. Сале пришлось укусить собственную руку, чтобы не расхохотаться, пока Мопп живо описывала свои сексуальные приключения с одаренными и не слишком мужчинами.
– Тебе нужно книги писать, писать книги, – возбужденно шептала она и качала головой, положив руку на колено Мопп.
– Я тебе говорю: либо слишком длинный, либо слишком короткий, золотую середину встретишь редко. Грустно и смешно. Но знаешь, что хуже всего? Хуже всего те, кто никак не может закончить. Ради всего святого, я, конечно, терпелива, но иногда таким приходилось вставлять палец в зад, чтобы ускорить процесс.
– Нет! – изумленно уставилась на подругу Сала.
– Да, говорю же тебе.
– Они что, были педиками?
Мопп затряслась от смеха. Потом глубоко вздохнула и заявила:
– Детка, ты такая милая.
Громко завыла сирена. Через пять минут упали первые бомбы. Все произошло так быстро, что люди не успели даже испугаться.
Дежурный врач вскочил и, натягивая брюки, выскочил в коридор, где Сала и Мопп уже бежали с первыми пациентками в подвал. Бомбы со свистом неслись вниз. Прямо перед взрывом слышался глухой удар. У некоторых разорвались барабанные перепонки. В палатах, как и в подвале, взрывная волна выбила окна и двери. Улицу и двор затопил желто-зеленый свет.
– Еще хуже, чем в октябре, – сказала Мопп, когда они отвели в убежище последнюю пациентку. – Присмотри за новенькой из пятой палаты, она истеричка, сейчас начнется припадок. Встань так, чтобы ее не видели остальные. Массовая паника нам ни к чему. Вот вода, дай ей, только не слишком много.
В углу стоял врач, молодой блондин. Его синие глаза растерянно сверкали на испуганном лице.
– Господин доктор, устраивайтесь поудобнее, мы обо всем позаботились, – сказала Мопп.
Сала наблюдала за ней с изумлением, восхищаясь спокойствием и рассудительностью подруги. Каждое действие точно рассчитано, и все в быстром, но не торопливом темпе.
Тем временем загорелись стропила. Мария Вольфхардт забежала в подвал, мимо комнаты, куда Сала закатила койку. Сала ненадолго замерла, потом накрыла плачущую от страха пациентку и последовала за сестрой Марией. Та уже исчезла в лабиринте темных коридоров. Сала кинулась за ней. Повсюду летела пыль, перерывы между вибрацией становились все короче. И без того слабый свет отключился. Сала на ощупь шла вдоль стены. Из маленькой комнаты падало в коридор немного света. Сала узнала силуэт сестры Марии. На полу рядом с ней горела свеча, пламя отражалось на рыжих волосах. Казалось, она спрятала что-то за выступ и задвинула канцелярским шкафом. Когда сестра Мария повернулась, Сала скрылась за ближайшим углом. Она видела, как Мария вышла из комнаты и исчезла и облаке густого дыма, который опускался с лестницы и быстро распространялся по помещению. Сала поспешила вверх по лестнице вслед за Марией. Кашляя, она бежала сквозь дым, потеряв Марию из виду, спотыкаясь об обломки, усыпавшие коридор, и наконец вырвалась сквозь пылающие искры на улицу. Мария бежала по площади к противоположному входу.
Казалось, атака закончилась. Среди руин возвышались пылающие стены домов. На улицах выли сирены пожарных и санитарных машин. На противоположной стороне улицы из окон дома вырывались метровые языки пламени. С третьего этажа выпрыгнул на пожарное спасательное полотно ребенок, следом за ним – мужчина с младенцем в руках. В больнице прогремело несколько выстрелов. Сала вздрогнула. Послышался рев и панические крики.
Из левого крыла больницы выбежал доктор Вольфхардт. Сала узнала его искаженное страхом лицо. Зажав под мышкой папку, он остановился перед женой и обхватил ее за плечи. Они торопливо сказали друг другу несколько слов. Судя по всему, они спорили, что делать дальше. Мария снова покачала головой, когда в фасад у них за спиной попала бомба и обоих погребло под обломками.
Вскрикнув, Сала резко остановилась, а потом, перескакивая через обломки, бросилась к стене дома – но в следующую секунду та рухнула на разбегающихся людей. Стальная балка спасла Сале жизнь. Она упала на выступающую часть стены и сдержала конструкцию. Я жива, стучало у Салы в голове, я жива.
В здании, где жили медсестры, уцелело лишь несколько комнат. Газовое отопление оказалось повреждено, во многих помещениях не хватало окон, крыша наполовину сгорела. Инструменты и операционная уцелели. К утру разбор завалов был окончен. Несмотря на холод, больница продолжила свою работу. Окна закрыли картоном, отопление починили. Уже к восьми утра приготовили завтрак. Сала с изумлением наблюдала, с каким неутомимым усердием работали люди. Настроение было почти позитивным, каждый помогал, чем мог. Шок почти не ощущался. Их называли невинными «жертвами беспощадного, убийственного террора союзных держав». Казалось, никто не придает значения тому факту, что это Германский рейх втянул мир в эту войну. В десять часов врачи ушли в ратушу на обсуждение сложившегося положения.
На следующий день пришли рабочие. Столяры, стекольщики, плотники, кровельщики. Армия прислала отряд строителей для уборки. Вскоре восстановили электрическое освещение.
Весь персонал больницы кормили в единственной сохранившейся столовой. Все сидели рядом, вперемешку – врачи и медсестры. Сала осторожно попыталась расспросить о потерях, а потом прямо упомянула фамилию Вольфхардта, но почувствовала по опустившимся взглядам – некоторые что-то знают, но говорить не решаются. Еще до обеденного перерыва Сала проскользнула в подвал. Здесь уборочные работы еще не начались. Мусор и пепел усложняли передвижение. Несколько раз Сала сворачивала не туда, но наконец ей удалось попасть в комнату, где сестра Мария что-то спрятала незадолго до своей гибели. Сала отодвинула в сторону металлический шкаф. И обнаружила за выступом три папки.
После восстановления корпуса медсестер Сала и Мопп вернулись в свою старую комнату. Там, на своей кровати, Сала впервые открыла папки. Ее руки слегка дрожали. Сначала она не заметила ничего примечательного. Пациентами были в основном арийские дети, а не евреи, как изначально предполагала Сала. Совершенно обычные немецкие имена и фамилии. Старшего мальчика звали Пауль, ему было четырнадцать, и его записали как слабоумного. Как и остальным детям, ему был поставлен диагноз идиотизм. Сала прочла переписку малоимущих родителей с клиникой в Дёзене, на окраине Лейпцига. После пребывания в других клиниках детей направляли туда. Там они умирали через несколько недель или дней после прибытия. Сала с изумлением заметила, насколько похожи анамнезы и истории болезней. Клиника сообщала родителям о внезапной смерти – например, от дифтерии носа или от энтерита. И всегда говорилось о врожденном слабоумии. Подтверждающих результатов обследований Сала найти не смогла.
– Мопп? – Сала протянула подруге папку. – Кажется, Мария нашла доказательства преступления.
Мопп склонилась над документами. Повисла жуткая тишина. Во второй папке оказались еще более подозрительные записи. Мопп провела пальцем по строчкам. Наверху слева стояла печать обер-бургомистра города Лейпцига.