Кристиан Беркель – Яблоневое дерево (страница 29)
– Сала Ноль, а это моя подруга, Мими Лафалез.
– Как давно вы здесь, госпожа Ноль?
– Достаточно давно.
Что этот нахал о себе возомнил? Она интернированная, а не преступница. Мими тихо ухмыльнулась. Извинилась, что ей нужно ненадолго отлучиться, ободряюще подмигнула подруге и растворилась в толпе.
– Пожалуйста, не поймите меня неправильно и простите, если мое вторжение показалось вам бестактным, я ни в коем случае не хотел вас обидеть, госпожа Ноль. Просто вы напомнили мне женщину, чью фотографию мне недавно показывал начальник. А поскольку ее звали Сала, возможно, это не просто совпадение. Если вы приехали сюда не больше трех месяцев назад, позвольте спросить, не знакомо ли вам имя Ханнеса Рейнхарда.
Сала посмотрела на собеседника. На короткое мгновение ей показалось, что у нее в жилах застыла кровь.
– Ханнес?
Эренберг кивнул.
– Он приехал на несколько дней в Бордо, если хотите, я могу передать ему весточку. Он знает, что вы здесь?
– Нет.
До сих пор все попытки Салы написать Лоле, Отто или отцу оказывались безуспешны из-за цензуры. О Ханнесе она даже не думала.
– Вы поможете мне?
– Разумеется… И с большим удовольствием, – поспешил добавить Эренберг.
– Тогда… Мне нужно скорее вернуться в барак, поискать бумагу и ручку.
– Спокойно наслаждайтесь представлением, я никуда не убегу. Слово чести.
Сала взволнованно покачала головой. Она хотела убежать сразу, но почувствовала удивительно твердую хватку Мими.
– За нами наблюдают,
Сала сделала вид, что просто осматривается. И заметила в нескольких метрах от себя надзирательницу, которая быстро опустила глаза, когда они встретились взглядами. Сала с громким смехом обняла Мими и повернулась к Эренбергу.
Оставшуюся часть представления лучшие шутки нередко пролетали мимо ушей Салы. Она думала лишь об одном: возможно, Ханнес поможет ей сбежать.
Когда все закончилось, она осторожно прокралась в барак. И быстро написала на туалетной бумаге несколько строчек для Ханнеса. Она умоляла помочь ей сбежать из лагеря и оставила внизу отпечаток ярко накрашенных чужой помадой губ.
Затем последовали дни ожидания, и они казались Сале страшнее всего пережитого прежде, хуже голода и истощения, пока Эренберг снова не появился на очередном лагерном концерте. Встреча в антракте была мимолетной. Увидев ее полный надежды взгляд, он лишь сокрушенно покачал головой. После представления Мими вложила ей в руку записку. «Мне больше не удалось встретиться с Ханнесом».
Видимо, что-то случилось, сомнений нет – иначе он подошел бы и хотя бы попытался ее утешить. Увиденное в его глазах было ей слишком хорошо знакомо. Оно до неузнаваемости искажало самые лучшие лица, было холодным и безжалостным: противоположность любви, равнодушие. Возможно, через этот взгляд с ней говорил Ханнес?
Немецкая делегация стремительно двигалась по лагерю. Заключенные арийского происхождения должны вернуться на законную родину. По поручению лагерного начальства ответственные за бараки приступили к составлению списков. Собрав чемоданы, арийки с нетерпением дожидались освобождения, а на лицах их еврейских соседок застыл единственный вопрос: как происходящее скажется на их будущем? Сала видела, как в серые предутренние часы к Сабине подкралась молодая женщина с маленьким сыном. Разбудила и что-то зашептала ей на ухо. До Салы долетело лишь несколько фраз:
– Но ты же можешь написать, что мы арийцы, кто будет проверять?
Затем последовало долгое шипение Сабины – Сале удалось разобрать, что обман разоблачат, самое позднее, в Германии. Но молодая женщина не отставала. Она упорно подталкивала маленького сына к тюфяку Сабины.
– Твоего сына зовут не Мориц, а Моше, Моше Сильберштайн. И здесь все это знают, – громко сказала Сабина и раскрыла люк у себя над головой. Тусклый свет упал на дрожащую молодую женщину. Она в слезах вернулась с испуганным ребенком в свой угол.
Внезапный шум разбудил других девушек. Ругаясь, они пытались вновь провалиться в сон. Все понимали: сегодня начинается новая глава их судьбы.
Когда уехали последние грузовики, бараки казались опустевшими. В некоторых теперь сидели лишь по восемь-десять женщин, другие пустовали наполовину. В бараке Салы осталось сорок пять человек. Старая коммунистка ехать отказалась.
– Но вы же арийка, – сказал ей немецкий офицер.
– Я лучше умру за французской колючей проволокой, чем за немецкой, – сухо ответила она.
– Не глупите, милостивая государыня, в Германии вам будет хорошо.
– Сомневаюсь. Я никогда не умела держать язык за зубами и уже не научусь.
Сале возвращение в рейх казалось слишком опасным. По лагерю ходили самые разные слухи. Говорили, что у немецкой армии закончились боеприпасы, потом сообщали о взятии Москвы, а после рассказывали, что русская кампания безнадежно проиграна и Гитлер скоро капитулирует. Откуда брались слухи, никто не знал. Абсурдным образом Сала впервые со дня приезда чувствовала себя защищенной в окруженном колючей проволокой бараке.
Через несколько дней в Гюрс пришла жара. Пропитавшаяся мочой земля невыносимо воняла. Несколько женщин из барака жаловались на кровавый понос, за ним последовали температура, судороги и потеря аппетита – предмет для зубоскальства. Дизентерия.
Инфекция распространилась по всему участку. Вскоре заболевших начали изолировать. Девушка, которая только недавно показывала фотографии испанцу, умерла через неделю. Как и молодая женщина, умолявшая Сабину внести себя и сына в списки арийцев. Ее увезли из лагеря вместе с другими умершими. Их погрузили в открытый кузов грузовика, словно туши животных. Маленький Моше плакал возле колючей проволоки. Никто не подошел попрощаться. Здоровые издалека смотрели на грузовик. Уже в бараке женщины собрались вместе. В последующие дни они постоянно читали по умершим кадиш.
22
– Да-а-а… А в это самое время моя мать сидела на полном пансионе в тюрьме франкистов, дожидаясь собственной казни.
Мы ели куриный суп за маленьким обеденным столом в Шпандау.
– Ты об этом знала?
– Откуда? Писем из камеры смертников не доставляют.
Она молча посмотрела в окно. Снег шел уже несколько дней. На улице дети возились вокруг снеговика, играли в снежки, один тащил за собой санки. Он сердито прокричал что-то матери, получил шлепок по попе, зарыдал, повалился на землю и забил кулачками по снегу, пока мать не подняла его на ноги.
– Бабушку приговорили к смерти?
– Да.
– За что?
– Уже не помню.
– А Томаса?
– Тоже. Они же были анархистами. Боролись против того парня.
– В интернациональных бригадах.
– Да, – моя мать ненадолго умолкла. – Она была очень храброй. Этого у нее не отнять.
Я искоса глянул на мать. После этого я отправился в Лодзь, на съемки документального фильма, надеясь отыскать следы ее и моих предков. У меня было весьма смутное представление о прабабушках и прадедушках.
– Что ты знаешь о своей бабушке?
– Ничего.
– Даже имени?
– Ничего.
– Ты уверена? Может, ты просто не помнишь?
– Все я прекрасно помню, друг мой сердечный. Что ты выдумываешь?
– О чем?
– Ни о чем, – раздраженно отрезала она и сердито на меня посмотрела. – Туговато соображаешь, да?
Она начала вставать, чтобы убрать со стола.
– Сиди, я сам.
– Только не устрой мне на кухне бардак. Я этого не оценю, – она несколько властно откинула голову назад. – Тут каждый распоряжается, как хочет. Тетёха из службы по уходу какая-то недоделанная. Постоянно убирает все в неправильные места. Ничего невозможно найти. Просто наглость.
Безобразие.
Я уже был на кухне, когда она крикнула, чтобы я оставил все на месте: она уберется сама.
Вернувшись домой, я принялся листать книги про Гюрс. Фотографии тех времен и современные. Потом посмотрел документальный фильм про двух братьев, которых в детстве отправили с родителями из Хоффенхайма в Гюрс. Через несколько недель их вместе с сорока шестью другими детьми выслали в соседний французский приют. Они выжили. Старший, Эберхард Майер, уехал в Америку, страну безграничных возможностей, и стал там Фредериком Раймсом; младший, Манфред, переехал в Палестину, на Землю обетованную, где сменил только имя, став Менахемом. Менахем и Фред. Родители отдали их в приют из любви. Большинству родителей в Гюрсе не хватило на это сил или дальновидности. Позднее они вместе с детьми погибли в газовых камерах Освенцима.
Фред не мог сдержать слезы, выдавив перед камерой лишь несколько предложений. Задыхаясь от плача, он, запинаясь, повторил прощальные слова матери: