Кристи Оуэнс – Химера мотылька (страница 3)

Старая башня стояла в самой глубине сада, почти у самой стены, отделяющей поместье от Шепчущего Леса. Когда-то, ещё при дедушке Лары, здесь была смотровая вышка, но потом границы отодвинулись, и башня осиротела — осталась доживать свой век в забвении. Сейчас в ней хранили всякий хлам: сломанную мебель с резными ножками, старые сундуки, обитые почерневшей кожей, мотки верёвок, пахнущих смолой, и рассохшиеся кадушки.

Девочка толкнула тяжёлую дубовую дверь — та противно скрипнула проржавевшими петлями, но поддалась, со скрежетом открывая проход. Внутри пахло пылью, сухими травами, развешанными пучками под потолком, и ещё чем-то сладковатым — может, прошлогодними яблоками, которые здесь когда-то сушили долгими осенними вечерами.

— Здесь никто не ходит, — шепнула Лара, закрывая за ними дверь и накидывая тяжёлый засов. — Даже матушка сюда не заглядывает. Говорит, место нехорошее, старое, память о прошлом, которое лучше не ворошить. А мне нравится. Иногда я сюда прихожу, когда хочется побыть одной, чтобы никто не трогал и не спрашивал ничего.

Она зажгла маленький огарок свечи, который всегда держала в тайнике под лестницей — в щели между камнями, куда могла пролезть только детская рука. Пламя неуверенно затрепетало, осветив круглую комнату с грубыми каменными стенами, узкое окно-бойницу, похожее на глаз, выглядывающий в ночь, и груду старых тюфяков в углу, застеленных вытертым до дыр покрывалом.

Веспер оглядывался с круглыми от удивления глазами, впитывая каждую деталь. Он никогда не видел ничего подобного — камень, сложенный человеческими руками, оплывшая свеча в жестяном подсвечнике, грубая мебель, пахнущая старостью. Его мир был другим: лес, сотканный из теней и лунного света, мягкий мох под ногами, шорох крыльев и бесконечное небо над головой. Он протянул руку и осторожно коснулся каменной кладки, словно проверяя, настоящая ли она, не мираж ли, рождённый усталостью.

— Садись, — Лара похлопала по тюфяку, устилая его сухим сеном, что тоже хранилось здесь про запас — вдруг пригодится, если придётся прятаться подольше. — Сейчас укрою тебя.

Она сбегала в свою комнату — мачеха уже спала, и девочка на цыпочках проскользнула мимо её двери, затаив дыхание, — и притащила старое шерстяное одеяло, подушку в ситцевой наволочке и кусок пирога с яблоками, оставшийся от ужина.

Веспер сидел на тюфяке, подобрав под себя ноги, обутые в странные мягкие сапожки из материала, похожего на замшу, но тоньше, невесомее. Он смотрел на неё с таким выражением, будто она была божеством, спустившимся с небес во плоти. Когда Лара протянула ему пирог, он взял его двумя руками, словно величайшую драгоценность, и принялся есть — быстро и жадно, но при этом бережно, осторожно, будто боялся испачкаться или обидеть её неблагодарностью.

— Тише ты, подавишься, — засмеялась маленькая Вальдес, но смех получился тихим и ласковым, полным той нежности, что просыпается в сердце, когда видишь беззащитное существо.

Она села рядом на пол, поджав под себя ноги, и принялась рассматривать своего найдёныша. При свете свечи он был ещё прекраснее, чем при луне. Белые волосы отливали чистым серебром, кожа казалась фарфоровой, почти прозрачной, а красные глаза... Лара поймала себя на том, что не может отвести от них взгляд. Они были глубокими, как омут в лесной чаще, манящими, затягивающими, и в них плескалась такая благодарность, такая безграничная преданность, что у девочки щемило сердце.

— Ты, наверное, есть хочешь всегда, — задумчиво произнесла она, разглядывая, как исчезает пирог. — Буду тебе еду носить. И воду. Тут недалеко ручей, я покажу, только осторожно, чтобы никто не увидел. Днём ты сиди тихо, никому не показывайся. А ночью... ну, ночью мы будем вместе.

Веспер слушал, склонив голову набок, как птичка, прислушивающаяся к новой песне. Он не понимал всех слов — многие пока ускользали, таяли, не находя отклика в памяти, — но понимал голос. Тёплый, заботливый, обволакивающий, такой, от которого хотелось прижаться и не отпускать никогда.

Он осторожно, медленно, словно боясь спугнуть мгновение, протянул руку и коснулся её щеки. Пальцы у него были холодные — холоднее, чем у любого живого существа, какое встречалось Ларе, — но касание оказалось нежным, почти невесомым, точно крыло ночного мотылька, что бьётся в оконное стекло.

Девочка замерла, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Так когда-то прикасалась к ней мама — мягко, бережно, словно боясь поранить, словно Лара была сделана из самого хрупкого в мире стекла. В носу защипало, и она часто заморгала, прогоняя непрошеные слёзы.

— Ничего, — прошептала она, накрывая его ладонь своей тёплой рукой, стараясь передать ему хоть немного своего тепла. — Теперь ты не один. И я не одна. У меня есть матушка, есть папа, а теперь ещё и ты.

Она помолчала, собираясь с мыслями, и добавила тише, почти шёпотом:

— Папа скоро вернётся. Он у сюзерена служит, старается изо всех сил, чтобы наш род снова поднялся, чтобы денег в семье было побольше, чтобы матушка не вздыхала так горько над пустыми сундуками. Он добрый, папа. Он про фей знает и не боится их. Он всегда говорил, что лес хранит нашу семью, что мы с ним связаны неразрывно. И тебя, наверное, не испугается. Когда я была маленькая, он часто повторял: «Лес хранит нашу семью, доченька. Помни это». Может, ты поэтому и пришёл? Может, это лес тебя прислал?

Веспер не понял слов о сюзерене и деньгах, но уловил главное: она говорит о ком-то важном, о ком-то, кого любит. Он кивнул, словно соглашаясь с чем-то, и снова прижался к ней, ища защиты и тепла.

Они сидели так какое-то время, слушая, как за стеной шумит лес и где-то далеко ухает сова — монотонно, убаюкивающе, словно отсчитывая часы до рассвета. Свеча оплывала, и тени плясали на стенах причудливыми фигурами, превращая старую башню в сказочное место — чуточку страшное, но бесконечно уютное, надёжное, своё.

— Спи, — сказала наконец Лара, с сожалением поднимаясь. Ей действительно пора было возвращаться, пока мачеха не проснулась и не обнаружила её отсутствие. — Завтра утром я приду. Принесу завтрак. И... я расскажу матушке. Она поймёт, я знаю. Она всегда всё понимает.

Она уже взялась за дверь, когда услышала за спиной шорох и тихий, ломающийся, полный отчаяния голос:

— Ла-ра... не... ухо-ди...

Он стоял посреди комнаты, сжимая в руках одеяло так сильно, что побелели костяшки, и смотрел на неё с такой мольбой, с такой бездонной тоской, что у Лары сердце разорвалось бы на части, будь оно из ткани.

— Ну как же я не уйду? — растерянно прошептала она, чувствуя, как внутри всё сжимается от невозможности выбора. — Мне надо... матушка проснётся, хватится, будет искать, волноваться...

Но он не понимал доводов рассудка. Он видел только одно: его единственный друг, единственное тёплое существо в этом чужом, пугающем мире уходит, и ужас затоплял его красные глаза мутными слезами. Он сделал шаг к ней, потом ещё один, и вдруг его колени подогнулись — он просто осел на пол, как тряпичная кукла, из которой высыпали опилки, и заплакал. Беззвучно, одними плечами, вздрагивая всем телом, разрывая тишину башни этим безмолвным, душераздирающим рыданием.

Лара закусила губу до крови, чувствуя металлический привкус на языке. Феи говорили, что он опасен. Что он злой, что приносит беду, что красивое — всегда лживо. Но разве злые так плачут? Разве злые боятся остаться одни в темноте? Разве злые смотрят с такой отчаянной, щемящей надеждой?

Она вздохнула глубоко, принимая решение. Потом решительно скинула башмаки, вернулась к тюфяку и забралась под одеяло, похлопав ладонью по месту рядом с собой:

— Иди сюда. Только чур не толкаться и руки не распускать, а то я хоть и добрая, а дать сдачи могу.

Веспер мгновенно оказался рядом — даже непонятно, как он успел, словно переместился быстрее ветра. Прижался к ней всем телом, дрожащим, холодным, спрятал лицо в её волосах, пахнущих лесом, мёдом и немножко — дымом от оплывшей свечи. Лара почувствовала, как он вздрагивает, словно в лихорадке, и обняла его покрепче, как когда-то мама обнимала её саму, когда маленькой Ларе снились страшные сны о тёмных углах и чудовищах под кроватью.

— Спи, — прошептала она в его белые волосы, пахнущие ночным холодом и чем-то неуловимо сладким, похожим на застывший мед. — Я здесь. Я никуда не денусь. Честное слово.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.