Кристен Каллихан – Сладкий лжец (страница 80)

– Не могу. Надо идти домой к Саре и малому.

– Точно. У тебя же ребенок.

Этих слов оказалось достаточно, чтобы Дрексел показал мне несколько фотографий своего пятимесячного сына, пухленького малыша с румяной кожей и огромными карими глазами. Я изобразил интерес, но внутри у меня все болело.

Дрексел ушел, и в раздевалке воцарилась тишина. Все остальные давно разошлись по домам. Мой дом остался в Калифорнии, и Эмма, вероятно, сейчас плавала в бассейне, который простирался перед кухонным окном, через которое я мог бы наблюдать за ней, замешивая тесто или готовя шоколад.

Нет, нет, мой дом здесь. Я сделал выбор. Теперь это моя жизнь. Все, что мне нужно, – это время, чтобы вернуться в ритм.

Меня снова начало тошнить. Я больше не мог сдерживаться. Мои внутренности будто наполнились илом. Закрыв глаза, я почувствовал боли, которые возникают при занятиях профессиональным спортом. Мои бедра протестующе горели и чертовски ныли всякий раз, когда я их сгибал. Когда я попытался выпрямиться, спина едва не прикончила меня. Но я ожидал эту боль. Она была частью моей жизни.

Тебе необязательно испытывать боль.

Но кем я могу быть без нее?

Ее парнем. Свободным. Счастливым.

Уставившись в пол, я едва расслышал звук пришедшего сообщения. Я рассеянно вытащил телефон из сумки и прочитал его.

Моя Эмма:

Я только что думала о тебе. Солнце светит в кухонные окна, освещает столешницу. И я вспомнила тот случай в Роузмонте, когда ты готовил макароны «Эрл Грей» с лимонным кремом и свет нещадно бил тебе в лицо. Ты был так поглощен приготовлением этого идеального, нежного кусочка рая, что едва моргал. Лицо суровое, даже свирепое.

Я судорожно сглотнул. Пришло еще одно.

Моя Эмма:

Это было искусство. Это была любовь. Ты никогда не признавался в этом, но в тот момент я поняла, что тебе нравится радовать людей своей едой. И я никогда не рассказывала тебе, какую заботу чувствовала, когда ела твои творения. Какой живой я себя ощущала. Ты разбудил меня, Люсьен. Заставил увидеть, что жизнь – это настоящий момент, а не какая-то далекая мечта.

Экран передо мной дрогнул, и я заморгал. Грудная клетка болела так сильно, что я не мог дышать. Она не ошиблась – это была любовь. Но не только к еде. К ней.

Моя Эмма:

Может, мне не следовало говорить тебе об этом в СМС. Может, я просто впадаю в меланхолию. Дни здесь длинные, а работа – это… работа.

Сообщения перестали приходить, и мое сердце бешено заколотилось, а пальцы зачесались от желания ответить. Я не мог пошевелиться. Внутри я раскалывался надвое. Мне хотелось…

Пришло еще одно сообщение.

Моя Эмма:

Я просто хотела сказать, что бы ни случилось, узнать тебя таким, каким ты был в Роузмонте, – лучшее, что когда-либо случилось со мной. Ты хороший человек, Люсьен. Всегда им был.

Мое тело покрылось льдом, затем вспыхнуло жгучим жаром.

Сейчас, думая об Эмме, я вспоминал не визуальные подробности, а чувства. Вспоминал атласную мягкость ее кожи, как мне нравилось гладить ее, прикасаться просто для того, чтобы убедиться – она настоящая. Я думал о том, как она целовала местечко у изгиба моей шеи и делала глубокий вдох, будто запоминая мой запах. Я слышал хрипловатый звук ее смеха и думал о том, как он всегда вызывал у меня улыбку и страстное желание. Я думал о том, как мы могли разговаривать часами и у нас никогда не заканчивались слова. О том, как она чувствовала себя, прижимаясь ко мне в самые ранние часы ночи, положив руку на мое сердце. Словно защищая его даже во сне. И я прижимал ее ближе, изнывая от нежности, зная, что мне сделали великий подарок.

Моя Эмма. Больше не моя.

Я пытался сдержаться, но не смог. Ноги подкосились, и я рухнул на пол. Прислонившись к жесткому краю шкафчиков, я заплакал так, как не плакал с детства. Уродливое, пугающее чувство изливалось из меня в сдавленных рыданиях, оставляя меня опустошенным и одиноким на сыром полу.

Бромми нашел меня некоторое время спустя.

– О черт, Люк.

– Пожалуйста, не говори: «Я же тебе говорил». – Я подпер голову руками, когда он сел рядом со мной.

– Не буду. – Его плечо прижалось к моему. – Все в порядке, Оз?

– Пошел ты.

– Значит… нет?

У меня вырвался слабый смешок, и я прижал ладони к глазницам. Голова пульсировала, слабо, но я знал, что достаточно скоро это перерастет в настоящую вспышку.

– Какой же я тупица.

– Я говорил тебе это несколько недель назад.

Я злобно посмотрел на него одним глазом.

– Мне казалось, ты не собирался говорить «я же тебе говорил»?

– А кто употреблял эти слова? – Он ухмыльнулся, но в его взгляде отражалось сочувствие. – Поговори со мной, Оз.

– Все это время я думал, что если бы у меня снова был хоккей… – Я замолчал, слегка покачав головой.

Бромми кивнул, но ничего не ответил. Ему и не нужно было.

– Мне казалось, это определяло меня.

– Я молю бога, чтобы все мое существование не зависело от хоккея, – мрачно, но с оттенком юмора, который заставил меня натянуто улыбнуться, сказал Бромми.

Меня захлестнула волна одиночества и тоски.

– Эмма пыталась заставить меня увидеть это. Она сказала, что я достойный человеком и без хоккея. Но я так крепко цеплялся за эту гребаную иллюзию… – Я опустил голову. – Твою мать, Бром. Я причинил ей боль. Уничтожил все хорошее между нами. И она…

– Она любит тебя.

Это слово пронзило мое сердце насквозь и заставило меня вздрогнуть.

Мы никогда не говорили, что любим друг друга. Иногда я думал, что она может любить меня так же, как я люблю ее, – всеобъемлюще, всей душой. Но она так и не произнесла этих слов. С другой стороны, я тоже этого не сделал. Было неподходящее время, учитывая, что я уходил от нее.

Я оставил ее. И она отпустила меня, позволила ускользнуть. Приняла мой выбор. Я не понимал, что жизнь без нее – не более чем скучные дни и пустые ночи. Я должен был ценить ее больше, нежели мечту, которая заключалась в проявлении гордости и страха. Мне следовало ответить на ее сообщение. Но то, что я хотел сказать, стоило говорить с глазу на глаз.

Я встал и расправил плечи, чтобы унять напряженную боль в них. Странно, но мое тело почувствовало себя легче, чем за все последние недели. Бромми самодовольно улыбался, наблюдая за мной.

– Ты будешь скучать по мне, Бром?

Он рассмеялся.

– Не-а. Ты не исчезнешь из моей жизни. Ты просто пойдешь домой.

Дом.

Туда я и направлялся.

Глава тридцать седьмая

Эмма

Жизнь была… хороша. Все было хорошо.

У меня появилась определяющая карьеру роль, насыщенная и напряженная. Актерский состав и съемочная группа хорошо сработались друг с другом. Я владела прекрасным домом, принадлежавшим только мне. Идеальным. Наполненным светом, но в то же время уютным и безопасным.

Технически у меня был парень, которого я любила. Даже если он находился в другом городе. На работе, которая могла бы… Я резко втянула воздух и свернулась калачиком на своей кровати.

Мне не хотелось думать о Люсьене. В конце концов я бы только расплакалась. И этого мне хватило.

Я собиралась порвать с ним. Но не могла. Хоккей был так тесно связан с его чувством идентичности, что без него он терялся. Поступила бы я как-то иначе, если бы мне дали шанс вернуть неотъемлемую часть себя? Как я могла ставить это ему в упрек?

Я любила его. И даже если бы мне пришлось остаться позади, я бы позволила ему осуществить его мечту. Поэтому я хотела отпустить его, не уговаривать остаться. Каждый раз, когда мы были вместе, я дорожила этими моментами. Но это разрушало меня изнутри.

Хуже того – он, казалось, не замечал, что мы отдаляемся друг от друга. Люсьен не ответил на мои сообщения. Боже, какую боль это причинило. Наверное, я его напугала. Или даже разозлила.

Что ж, очень, блин, жаль. Неужели я так много требую? Просто ответ. Обычное «спасибо». Я бы довольствовалась и этим. Дерьмо. Не хотела я ничем довольствоваться. Но должна бы. Болезненная правда уставилась мне прямо в лицо. Я должна покончить с этим. Так продолжаться не может.

Вздохнув, я отпила вина и тупо уставилась на потолок в мавританском стиле над головой. Он и правда выглядел очень красиво. Но я не могла наслаждаться ничем из этого – ни домом, ни ролью, ни своей жизнью.