Кристен Каллихан – Сладкий лжец (страница 52)

Я чувствовал ее нежные руки, мягкие губы и горячее дыхание у меня на животе. Удовольствие густым сиропом разливалось по конечностям. Мой член поднялся, наливаясь тяжестью от желания. Мы становились чем-то новым, и я должен был задыхаться от безумия, пытаться взять верх. Но я медленно разогревался, подчиняясь ее воле.

Эмма провела ладонью по моим трусам, и я хмыкнул. Я хотел избавиться от них, чтобы между нами не осталось никаких барьеров. Словно услышав мое безмолвное требование, она поцеловала мой сосок и медленно спустила трусы вниз. Я приподнял задницу, чтобы помочь ей. Освободившись, мой член шлепнулся о живот. Эмма издала звук признательности, а затем обхватила меня своими ловкими пальцами.

– Пожалуйста, – прошептал я.

Мое тело ослабело, но потребность становилась все сильнее, заглушая все остальное. Она подчинилась, прошлась губами по нижней части моего пресса, дразня V-образную линию, ведущую к бедрам.

– Эм… – Мольба перешла в стон, когда ее горячий рот накрыл мой член. Слова исчезли. Я позволил ей обладать мной, делать то, что она хотела, и благодарил ее за это.

Это было так приятно, что я мог только лежать и принимать ее ласки, стараясь не долбиться ей в рот, как животное. Но она высвободилась с похотливым хлопком и посмотрела на меня снизу вверх.

Слегка задыхаясь, я уставился на нее в ответ, готовый пообещать ей все что угодно, когда она поцеловала мою пульсирующую головку.

– Продолжай, – протянула она. – Трахни мой рот.

Я чуть не кончил. Она еще раз глубоко взяла его, и из меня вырвался звук, отчасти наполненный страданием, но означавший: «О боже, пожалуйста, никогда не останавливайся». Эта женщина уничтожала меня самым лучшим образом.

По моей коже пробежали волны жара, когда я осторожно вошел в ее рот, стараясь двигаться легко, поскольку не хотел причинять ей боль, хотя отказывать себе было откровенной пыткой. Очевидно, мне это нравилось.

Она посасывала меня, словно десерт, – все это время ее рука рисовала ровные круги по тугой, чувствительной коже нижней части моего пресса. Именно это прикосновение, осознание того, что она делает это, потому что хочет позаботиться обо мне, подтолкнуло меня прямо к краю пропасти.

Моя дрожащая рука коснулась ее макушки.

– Эм. Детка, я сейчас… – выдохнул я, когда она сделала своим языком нечто по-настоящему вдохновенное. – Я почти…

Она лизнула член в последний раз и приподнялась, чтобы поцеловать меня. Ее рука обхватила его и погладила. Тяжело дыша ей в рот, я поцеловал ее – неистово и небрежно, а затем кончил, содрогнувшись от удовольствия. И все напряжение, вся боль растворились, точно кусочек сахара, брошенный в горячий чай.

Я со стоном повалился на спину, превратившись в бескостную груду. Эмма легко поцеловала меня в губы, затем встала с кровати и взяла прохладную мочалку. Я закрыл глаза и лежал, покорный, пока она тщательно обтирала меня. Нежность ее прикосновения угрожала разрушить то, что от меня осталось, и я судорожно сглотнул, не в силах открыть глаза.

Кассандра, конечно, хлопотала обо мне, но она никогда не видела меня настоящим, во всей несовершенной, скромной красе. В глубине души я это знал. Мне это нравилось. Эти отношения казались безопасными. Легкими. Ничто в Эмме не давало мне ощущения безопасности или легкости. Она знала меня, как никто другой. И все же была здесь, заботилась обо мне.

Одеяло зашевелилось – она вернулась в постель и прижалась своей головой к моей.

– Лучше?

Стало ли мне лучше? Мигрень исчезла вместе со всем остальным. Чувствовал ли я себя лучше? Нет. Я находился в реальной опасности полностью потерять свое сердце и душу. Когда я засыпал, одна мысль не давала мне покоя: перспектива отдать этой женщине лишь раздробленные осколки меня казалась поистине ужасающей.

Глава двадцать вторая

Люсьен

Я проснулся ослабленным, но без боли. Эмма эффективно справилась с задачей. Часть меня задавалась вопросом, не приснилось ли мне это. Однако, проснувшись голым, я почувствовал, как мои яйца и пресс ноют от удовлетворения, и понял, что это реально. Она сделала это ради меня. Трогала меня с такой жадностью, что я кончил раньше положенного. Касалась моего тела с нежностью, обвивавшейся вокруг моего сердца и крепко сжимавшей его.

Так крепко, что это причиняло боль. Это неприятно: ощущение – разоблачение, будто слишком рано сорвали корочку с раны. Растянувшись на кровати, я уставился в потолок, желая, чтобы мое тело и мозг снова подключились к сети и начали двигаться дальше.

Эммы рядом со мной не оказалось. Я не мог припомнить, чтобы она вставала, но я был в отключке, провалившись в лучший сон за целую вечность. Из-за задернутых штор, отделявших мою спальню от остальной части дома, доносились звуки. По мне пробежала легкая дрожь тревоги – она на кухне. Эта женщина представляла настоящую угрозу, когда находилась на кухне.

Поворчав, я выпрямился и выбрался из постели. Потребовалась секунда, чтобы комната остановилась, а затем я походкой старика направился в ванную. Может, я ушел на покой из-за сотрясения мозга, но правда в том, что мое тело, как и у многих моих товарищей по команде, за эти годы сильно пострадало. Физическая боль любила давать о себе знать, когда я просыпался.

Сейчас я почувствовал застарелую боль в левом колене, вдоль спины и правого плеча. Но это ощущалось приятно – напоминало мне, что я жив. Вспотевший и израненный, я принял горячий душ, смыв остатки мигрени. Солнце в небе висело низко, целый день ушел на страдания и сон. Не так я хотел его провести.

Рот Эммы стал чистым благословением, чертовски восхитительным – лихорадочным сном, – и теперь я хотел доставить ей удовольствие. Попробовать ее на вкус. Взять ее. А не лежать беспомощным и нуждающимся. Я бы загладил свою вину перед ней.

Вытершись полотенцем, я натянул шорты и вышел в главную комнату. Эмма стояла перед плитой, и мои ноги дрогнули. Она пока не заметила меня и что-то напевала себе под нос, помешивая в кастрюле нечто, напоминавшее по запаху остатки томатного супа. Вид Эммы захватывал дух, заставлял мое сердце биться дико и беспорядочно – она надела одну из моих футболок, доходившую до середины бедра, а соблазнительные ноги остались обнаженными.

Я потер грудь, подумав, что у меня приступ. Но это была она. Всего лишь она. Разогревающая суп. Эта женщина могла перевернуть мою жизнь с ног на голову. Черт возьми, она уже это сделала.

Словно услышав мою внутреннюю панику, она повернулась ко мне. Ослепительная, счастливая улыбка пронзила меня, попав прямо в центр напряженной, как барабан, груди.

– Привет. Ты проснулся! Я разогреваю суп. – Она усмехнулась, и этот звук защекотал мою кожу. – И говорю очевидное.

Напряжение растаяло, будто сливочный крем на теплом торте. Я изо всех сил старался не вздохнуть, как влюбленный дурачок. Но, вероятно, потерпел неудачу: ее счастливая улыбка вернулась, став шире, словно она обрадовалась, увидев меня. Мое тело казалось натянутым – даже неуклюжим, – когда я подошел поприветствовать ее и провел рукой по тонкой шее сзади, а после наклонился, чтобы поцеловать ее прелестный розовый ротик.

На вкус она напоминала лимонад и саму себя, ощущение, от которого я не мог избавиться, но которое быстро стало моим любимым. Она замурлыкала от удовольствия, когда я отстранился, в последний раз прижавшись к ней носом.

– Я умираю с голоду, – хрипло сказал я.

Я изголодался по ней. И она знала это. Ее лицо стало слишком выразительным. Лично я бы счел это помехой, но когда дело касалось Эммы, я жаждал наблюдать за ней, угадывать, о чем она думает, просто по движениям изящных черт ее лица.

Но я все еще чувствовал слабость. Поэтому сел и позволил обслужить меня, зная, что ей это тоже доставляет удовольствие. Я понимал почему. Кормление людей – доставление им удовольствия с помощью еды – приносит удовлетворение на глубинном уровне.

У меня в голове промелькнуло предложение Делайлы, заставив пульс немного участиться, забиться более тревожно. Одно время я задумывался, не стать ли мне шеф-поваром по приготовлению десертов, как Жан Филипп. Но мне он подобного не желал. Он никогда по-настоящему не видел, как я играю. Что бы он теперь подумал обо мне, болтающемся по жизни без цели? Дедушка возненавидел бы это.

В животе у меня все сжалось, и, когда Эмма поставила передо мной тарелку, я одарил ее, вероятно, фальшивой улыбкой.

– Спасибо, Снупи.

Она села рядом со мной и начала есть, ее взгляд метнулся ко мне, она явно колебалась.

– Ты в порядке?

Эмма утверждала, будто видит силу, когда смотрит на меня, но мне казалось, что я показываю ей лишь слабость.

– Все отлично, – ответил я, растянув губы в очередной фальшивой улыбке. – Особенно после твоего… Как мы это назовем? Лечения?

– Я бы сказала минета, – возразила Эмма с дерзкой ухмылкой.

– Пойдет.

Мы ели в относительной тишине, и я позволил ей хлопотать обо мне. Она принесла ломтики хлеба и стакан лимонада. Это делало ее счастливой. И счастливая Эмма светилась внутренним светом, от которого я не мог оторвать глаз.

Я подождал, пока она уберет посуду, наблюдая, как ее дерзкая попка двигается под тонким покровом моей рубашки. Она наклонилась, чтобы поставить тарелки в посудомоечную машину. Когда Эмма снова приблизилась, я обхватил ее рукой за талию и посадил к себе на колени.