Кристен Каллихан – Сладкий лжец (страница 33)
Мами́ не преувеличивала, когда говорила, что в детстве я был маленьким. Маленьким и застенчивым. До того, как начал кататься. Хоккей превратил меня в дерзкого, общительного, любящего веселье мужчину. Мне нравилась эта версия меня, но теперь, когда хоккей остался в прошлом, я понял, что та моя часть – всего лишь роль, которую я играл.
Я больше не понимал, кто я такой на самом деле, но знал, что не готов заявиться в бунгало Эммы с тортом в руках.
Играть в защите казалось мне самым безопасным планом.
Однако я не осторожничал с десертом, который сегодня приготовил Эмме. И уже начинал сожалеть об этом. Подобный выбор – чистой воды высокомерие. В десерте отразилось слишком много меня. Нас. Но отступать было слишком поздно.
Эмма
Все дело в пироге. И самое интересное – я даже не предвидела, что это произойдет. Должна была. Могла бы заметить очевидные подсказки. Но не обратила на них внимания. Я думала о сварливом сексуальном мужчине, которого слишком сильно хотела.
Мужчине, который избегал меня. Я не видела его два дня. Однажды я заметила его спину, когда он поворачивал за угол. Его походка – долбаная развязность, которая заставила меня подумать о сексе и грехе, – казалась решительной, будто он не хотел, чтобы его застукали слоняющимся без дела.
Я сама была виновата, поскольку давила на него, флиртовала, когда он явно сопротивлялся. С другой стороны, именно он зашел так далеко, что я до сих пор подрагивала, думая о его приближении, о пристальном взгляде, прикованном к моим губам, словно он желал полностью поглотить их. Поглотить меня.
– Ох. – Я плюхнулась обратно на диван. – Перестань думать о нем.
Внутренности скрутило. Я не хотела уезжать.
Принесли обед, прервав мои мрачные размышления. Еще одна корзина – на этот раз ее принесла женщина по имени Джанет, которая сказала мне, что работает в доме прислугой.
Тревожило ли то, что у меня уже текли слюнки, как у собаки Павлова? Возможно. Но это не остановило головокружительное предвкушение, поднимавшееся во мне с каждой секундой. Я становилась чересчур возбудимой из-за ежедневных приемов пищи.
В корзинке оказался салат из молодой зелени и банка супа. На сопроводительной карточке, написанной каракулями под резким наклоном, сообщалось, что это авголемоно: греческий суп с курицей и лимоном. К нему я могла выбрать напиток – охлажденное шардоне или чай со льдом.
А потом я увидела коробку с десертом. Если не считать вкусной еды на обед, именно десерты делали мои дни лучше. Эти маленькие угощения, которые, казалось, приготовили исключительно для меня. О, я понимала, что у всех одинаковые десерты. Но позволяла себе поверить, хотя бы на короткое время, что они предназначаются только мне.
Когда я развязала золотую ленту, в венах забурлило предвкушение. Внутри лежал тарт карамельного цвета размером примерно с мою ладонь. Темно-золотистый заварной крем, уложенный лентами толщиной с лепесток, делал его похожим на цветок. Чуть в сторонке, словно желая попробовать тарт, уселась крошечная сахарная пчела.
У меня перехватило дыхание. Все мое внимание обратилось на эту пчелу. Я подняла тарт руками и сделала большой, почти сердитый укус. И поняла сразу несколько вещей. Это не тарт, а пирог. И внутри не карамель, а мед.
Нежные цветочные ноты вкуснейшего сладкого меда пропитали шелковистый заварной крем. Сладкий, но легкий, не приторный, но насыщенный. Медовый пирог, приготовленный с любовью. Крошечная сахарная пчелка, все еще сидевшая на краю слоеной корочки, насмехалась надо мной.
Маленькая пчелка, грызущая сладкий медовый пирог.
Волна чистого жара озарила мое лоно, скользнула вниз по бедрам, пощипала соски. Я отправила в рот еще один кусочек, наслаждаясь вкусом, желая… его.
Я поняла, что это его работа, она создана его руками, его мастерством, его умом. Мой сварливый мужчина оказался способен творить сладость самыми неожиданными способами.
В глубине души я знала это с самого начала. Это виделось в том, как он едва ли не приказал мне попробовать его «Париж-Брест». В том, как он смотрел на меня, поедающую его, с этим странным сосредоточенным выражением лица. С гордостью. Вот что это было. Он гордился своей работой.
Я ела свой медовый пирог без остановки, поглощая его до тех пор, пока он не превратился в липкую пасту на моих пальцах и маслянистые крошки на губах. Застонав, я начисто облизала кожу, как это сделала бы кошка. Я могу поклясться, что почувствовала покалывание когтей, жаждущих вырваться наружу.
Ведь он знал, а я нет. Шутил ли он со мной таким способом? Как он сказал? Шеф-повар темпераментен. О, как он, должно быть, смеялся над этим.
Зарычав, я вымыла руки и направилась к двери. Часть меня возбудилась больше, чем когда-либо в жизни, другая же была готова наброситься на самого раздражающего мужчину, которого я когда-либо встречала.
Ему потребовалось больше часа, чтобы вернуться с пакетами продуктов. Я сидела в дальнем углу большой кухни, удобно уместившись на стойке, и ела еще один медовый пирог – на этот раз, к сожалению, без милой пчелки. Очевидно, тот он сделал исключительно для меня.
Люсьен меня не заметил. Этого я и добивалась: знала, что проныра притворится, будто относит продукты «шеф-повару», если увидит меня сейчас.
Боже, как же хорошо он выглядел. Как бы я ни злилась, мои глаза жадно впитывали его облик. Ветер взъерошил его темные волосы, и он угрюмо надул пухлые губы. Кожа смугло-оливкового оттенка казалась гладкой и темной на фоне белой футболки, которую он надел. Пока он ставил тяжелые сумки, короткие рукава рубашки натянулись на его напрягшихся бицепсах.
Никто никогда не усомнился бы в том, что этот мужчина спортсмен. Он двигался с уверенностью человека, который использует свое тело как машину, – эффективно, грациозно, сильно.
Люсьен повернулся, чтобы порыться в холодильнике, и тугие округлости его эффектной задницы напряглись под поношенными джинсами. Он молча поставил бутылку сливок на стол, затем потянулся к подвесной подставке для кастрюль за соусом, обнажив при этом полоску подтянутого пресса.
Боже милостивый, я могла бы испытать настоящий оргазм, наблюдая, как этот мужчина работает на своей кухне. Я даже не знала, что это моя причуда. Может, именно Люсьен создал ее. Когда он начал отделять белок от желтка ловким движением руки, я поняла, что это он. Он моя причуда. Будь он проклят.
– У тебя так хорошо получается, – прорвался сквозь тишину мой голос, и Люсьен едва не выпрыгнул из собственной кожи, его ледяные глаза расширились в панике. – Наверняка тебе потребовались годы, чтобы научиться этому ремеслу.
Секунду мы оба молчали. Не произносили ни слова. Мы общались взглядами.
А этот ответ ускользнул.
Он резко втянул воздух, ноздри раздулись. Полные паники глаза пылали огнем и сосредоточением.
– Дело в медовом пироге, не так ли? – Его голос прозвучал хрипло в тишине кухни.
Я отодвинула в сторону остатки пирога, который ела, и облизала кончики пальцев, наслаждаясь тем, как он сразу же обратил на это внимание. Ворчанье, вырвавшееся из глубины его груди, вызвало во мне вспышку вожделения. Я проигнорировала ее.
– Слишком очевидный выбор. – Я спрыгнула со стойки. – Но очень вкусный.
Не спуская с него глаз, я направилась к кухоному островку. Выражение лица Люсьена стало настороженным, широкие плечи напряглись, словно он готовился к драке. Я ухмыльнулась, желая вывести его из себя. Господь свидетель, он делал то же самое со мной в течение нескольких дней.
– Хоккеист, – начала я считать на пальцах, – плотник, темпераментный шеф-повар, пекарь, кондитер… – Я остановилась перед ним, снова пораженная его физической силой. Стоя рядом с Люсьеном Озмондом, я желала его. – Может, мне следует называть тебя человеком эпохи Возрождения. Скажи мне, Брик, ты еще и рисуешь?
Он положил большую руку с длинными пальцами на мраморную столешницу. Его мышцы дрогнули, когда он наклонился, чтобы коснуться ее.
– Да, но только на pâtisseries[58].
О черт, он сказал это по-французски, с акцентом, в котором звучало слишком много секса. У меня перехватило дыхание. И он заметил. Его глаза сузились, медленно опускаясь к моему рту, а затем снова поднялись, чтобы встретиться с моими.
– Ты злишься? – В его голосе слышался вызов.
– Зависит от обстоятельств, – ответила я, слишком запыхавшись. Черт возьми. – Для тебя это шутка?
– Пчелка, я никогда не шучу насчет pâtisseries.
Я с трудом сглотнула.
– Не увиливай от ответа, Люсьен. Не сейчас.
Он вздохнул, и его плечи поникли.
– Нет, это не шутка. Я ничего не сказал, поскольку… – Он махнул рукой, словно ища причину, затем поднял ее в знак покорности. – Это казалось чересчур личным. Как будто я выставлял напоказ слишком многое.
– Это заметно. – Он как художник. Я чувствовала его заботу и вдумчивость в каждом кусочке, который он готовил. Более того, это проявлялось в том, как выглядели его десерты, в том, как он их подавал. – Ты невероятно одарен, Люсьен.