Кристалл Клиссен – Звёзды Эринии: Psi-реверберация (страница 3)

– Мы должны понять, почему «Диагност» оставил вас в живых, – раздался его голос, ровный и непоколебимый. – Что он в вас увидел?

ГЛАВА 2

Шлюз «Ноктюрна» принял своего капитана с тихим, почти почтительным шипением. Резкая струя воздуха из шлюза, холодная от перепада давлений, приподняла полы его плаща и заставила на мгновение придержать рукой шляпу.

Квартирмейстер Диего Веларде ждал его в коридоре. Мужчина в расцвете сил, с острым, как клинок, лицом и сединой у висков, стриженный коротко, по-флотски. На нём был тёмно-бордовый китель без знаков различия, поверх – практичный тактический жилет. Он стоял по стойке «смирно», но в его карих глазах светилось облегчение.

– Хефе. Рад, что дело закрыто, – голос Веларде был низким, слегка хрипловатым. – Воздух на той яхте… слишком чистый. Давит на лёгкие.

Энрико сбросил плащ. Его ловко поймал молодой матрос – вернее, его эскудеро, почти мальчик, с таким же, как у Веларде, упрямым подбородком. Парень по имени Мигель аккуратно сложил ткань, бросив быстрый учтивый взгляд сначала на своего патрона, затем – на дядю-квартирмейстера.

– Избыточная чистота – признак отсутствия жизни, вьехо. На «Айоне» всё стерильно. И поэтому мёртво.

Интерьер «Ноктюрна» являлся полной противоположностью стерильному сиянию «Айона». Здесь царил тёплый, приглушённый полумрак, из скрытых за решётками панелей струился мягкий, красновато-жёлтый свет. Он растекался лужами на тёмный композитный пол, мерцал на матовых поверхностях зачехлённого оборудования в нишах и выхватывал из темноты развешанные на стенах карты пояса Алекто, отпечатанные на плотной ткани, с ручными пометками на полях, а не голографические проекции. В одной из открытых технических ниш виднелись ряды чистой, подготовленной к работе амуниции: шлемы, разгрузочные системы, компактные ремонтные наборы. Всё было расставлено с безупречным, почти педантичным порядком, но порядком практичным, а не показным.

Корабль являлся не просто боевой машиной. Он олицетворял обитаемую крепость – утилитарную, вылизанную до блеска в инженерной части, но с островками тщательно сохранённого уюта, где каждый квадратный сантиметр говорил не об эффективности, а о привычке к полноценной жизни в ограниченном пространстве вопреки пустоте за бортом.

Их путь к мостику пролегал через открытый ангар, где кипела работа. В центре, на ремонтной платформе, стоял он – «Железный Кабальеро». Обтекаемый корпус из матовой тёмной стали, испещрённый свежими сварными швами и глубокими царапинами, – память о Махпелле. Его сабля с сапфировым клинком уже находилась на отдельном стенде, где техник аккуратно проверял баланс и остроту. Механики, облепившие сам корпус, как пчёлы, снимали повреждённые панели брони. Один из них, взобравшийся на плечо машины, что-то кричал другому, показывая на изуродованный орнамент из роз. Сам аппарат стоял неподвижно, но на его лицевой панели степенно мигал зелёный индикатор, словно он дремал, терпеливо перенося осмотр и ожидая, когда ему вернут клинок.

Члены экипажа, встречавшиеся по пути, кивали, почтительно касаясь пальцами лба: «Капитан». Они были одеты в тёмные, удобные комбинезоны, кожаные куртки, жилеты с множеством карманов. У всех на поясе или в разгрузке крепилось кинетическое оружие: укороченные винтовки для боя в узких коридорах или пистолеты. Так же многие носили клинки – знак личного мастерства и традиции. Это была команда – отборная, дисциплинированная, подготовленная в кодексе Картеля.

Мостик «Ноктюрна» представлял собой просторный отсек, как подобает командному центру эсминца, некогда флота Внутренних Миров. В центре возвышался капитанский пост с креслом из синтетической, но неотличимой от настоящей, чёрной кожи. На небольшом столике у кресла стоял пустой бокал, от которого ещё исходил тонкий аромат выдержанного вина – напитка, по цене равного месячному жалованью старпома, но достойного успешного капитана в статусе гранда.

– И куда теперь, хефе? – спросил Веларде, когда они заняли свои места. На главном экране уже плыли данные о состоянии судна.

– На «Исла-дель-Сьело», – проронил Энрико, его пальцы бесшумно скользили по сенсорной панели, вводя координаты. – Дело сделано. Груз передан. Пора возвращаться.

Навигационная карта системы Эринии всплыла во всей красе: три звезды, Мегера и Алекто, сплетённые в тесном танце, и далёкая холодная Тисифона.

– Койпер Мегеры, – поправил его Веларде, слегка нахмурившись. – Далеко за орбитами планет. В стороне от военных и торговых маршрутов.

– Именно поэтому там находится станция Картеля, Диего, – заметил Энрико, его пальцы уже строили курс на главном экране. Траектория уходила вверх, в ледяную трёхмерную пустоту, перпендикулярно плоскости эклиптики, где не кружили обитаемые миры. – Космос велик. Добраться туда – дело нескольких недель на крейсерской. Системы слежения теряют контакт ещё на подлёте к поясу, а внутри сканерам не за что зацепиться, слишком много объектов. Хотя расстояния между камнями – десятки тысяч километров пустоты.

Спиноза откинулся на спинку кресла.

– На «Сьело» придётся связаться с «Rosario de Oro». Теос компенсировал инцидент щедро. Конфликта можно избежать. Меньше всего Картелю сейчас нужна война кланов из-за оскорблённого наёмника.

Веларде понимающе кивнул. Или сделал вид, что понимает в клановой политике.

– А дон Эстаньелла? – прошептал он.

Энрико посмотрел в массивный броневизор, за которым висел, словно призрак, уходящий «Айон».

– Если этот негодяй выжил… он сам найдёт дорогу к мести. Или к расплате. А пока… задай курс, квартирмейстер. Мы уходим.

Глубокий, нарастающий гул пронёсся по корпусу корабля. «Ноктюрн», эсминец клана «Алая Роза», плавно развернулся, оставив за собой холодный отблеск «Айона». Он устремился в сторону густого сияющего скопления тысяч молодых звёзд – их местного скопления в пустоте, где расстояния между светилами измерялись годами пути на досветовой скорости, а не веками. Над этим искрящимся роем, будто гигантская застывшая спираль из серебряной пыли, сотканная из света и космических теней, нависал диск Млечного Пути, видимый от края до края с их уникальной точки наблюдения на галактической окраине.

ГЛАВА 3

Обустройство смежного отсека выполнялось в той же философии выверенного минимализма, что и зал гибридной реальности, с одной лишь разницей, что здесь технологии притворялись уютом.

Помещение напоминало внутренность капсулы гиперзвукового шаттла, где все углы поверхностей и предметов намеренно скруглялись, а линии струились, образуя идеальные, обтекаемые формы. Белые и синие панели мягко перетекали друг в друга, создавая ощущение единой оболочки, отлитой из керамопласта. Здесь не было ничего острого, колющего, чужеродного – только плавные изгибы с идеальной аэродинамикой, словно жаждущие скорости и эффективности, но вынужденные скрываться под маской спокойствия.

Элина сидела на глубоком белом диване с шелковой обивкой, мягком, но не продавливающемся. Перед ним из белого покрытия пола вырастал низкий столик с матовой сенсорной панелью вместо столешницы. Сейчас на ней светился приглушённый интерфейс с живыми обоями – стилизованной веткой оливы.

По обеим сторонам отсека, в изогнутых стенах, зияли огромные безрамные иллюминаторы. В одном плыл ледяной спутник Стикс, похожий на потрёпанный шар из грязного снега, а за ним маячил угрюмый красноватый диск газового гиганта Коя. Из другого окна лился поляризованный свет Эринии – двойные солнца, Мегера и Алекто, озаряли раздвоенным сиянием, отбрасывая на глянцевый белый пол парные чёткие тени.

Центр отсека занимала овальная платформа – ионизатор и увлажнитель, стилизованная под очаг. Из её гладкой поверхности били вверх тонкие, невесомые струи пара. В них проецировалось синее голографическое пламя – холодное, бесшумное, абсолютно контролируемое. Внутри этого мерцающего огня танцевали абстрактные фигурки. Минималистичные, геометричные, они сливались и распадались в такт тихой фоновой музыке. Эта световая хореография рождалась из скрытых излучателей – то были человеческие формы, воплощённые в математические идеи: спирали, вращающиеся сферы, пульсирующие тороиды, исполнявшие бесконечный запрограммированный балет вечного равновесия.

Рядом с иллюминатором, на светодиодном ковре, показывавшем грациозно трансформирующиеся узоры – то геометрические мандалы, то стилизованные волны, стоял изящный открытый рояль. Его полированный чёрный корпус был единственным тёмным акцентом во всей комнате.

За ним сидел Теос.

Он не смотрел на Элину. Его пальцы, длинные, изящные, мягко касались клавиш. И в тишине отсека, с монотонным, почти неслышным гулом систем корабля, лилась «Лунная соната». Он играл её не с эмоциональным надрывом, а с холодной, безукоризненной точностью метронома. Каждая нота занимала идеальное место в пространстве и времени, создавая красоту, лишённую человеческого трепета. Живая, страдальческая музыка Бетховена сталкивалась с мёртвым цифровым танцем в «очаге» – два вида порядка, два вида вечности, и оба казались ей сейчас одинаково чужими.

На столике, на идеальной фаянсовой тарелке, томился ужин. Стейк с розовой, сочащейся соком сердцевиной, дымящееся пюре цвета сливок, крошечные овощи, глазированные чем-то блестящим. Всё выглядело так, словно его только что принесли из кухни дорогого ресторана на Порселане. Но Элина знала – это была биопринтовая еда. Идеальная по составу, питательная, даже ароматная… и абсолютно бездушная. Аромат, однако, был подобен мастерски составленному наркотику: запах жареного на углях мяса, свежего хлеба, трав. Её желудок, забывший о нормальной пище за дни стресса и питательных паст «Нереиды», сжался от мучительного, животного голода.