Кристал Сазерленд – Почти полный список наихудших кошмаров (страница 39)
В то же время Эстер знала, что Смерть не мог прикоснуться к этим существам и боялся их. Они покачивались под лучами солнца бесконечно долго, не ведая ни богов, ни людей, ни чудовищ, ни даже Смерти. Они были единственными на всей планете, кто заставлял Смерть чувствовать себя маленьким и беззащитным, за исключением его второй большой любви и второго страха – орхидей.
Смерть хранил каждый подарок, который преподносила ему жизнь, но к этому не мог прикоснуться.
– Смерть боится орхидей, – сказала она Джоне. Тот кивнул в ответ, как будто понял, о чем речь, но ничего не сказал. Было очень непривычно и странно видеть Джону Смоллвуда таким печальным и тихим. В нем словно погас свет.
Перед уходом он поцеловал ее в лоб, а она крепко обняла его за талию.
После этого они не виделись и не общались почти неделю.
31
На пороге Смерти
ЭСТЕР:
Тебя ждать сегодня днем?
Вчера Флийонсе скучала по тебе.
Ладно, я тоже по тебе скучала.
Ты меня игнорируешь, потому что тебя напугал мой ковбойский танец?
Или ты умер? Если не ответишь мне, я решу, что ты мертв, и вызову полицию.
Господи, Джона, пожалуйста! Прошу тебя, дай мне знать, что с тобой все в порядке.
На протяжении всей недели Эстер каждый день присылала Джоне по сообщению; он видел их, но не отвечал. В воскресенье, когда он не явился к ней домой в их обычное время встречи, она поняла, что у нее есть всего два варианта: позвонить в полицию или проведать Джону самой. Но оба ее не привлекали. Если она позвонит в полицию, у Джоны заберут Реми, и он никогда Эстер этого не простит. Если она сама придет к нему, а Джона окажется мертвым в луже крови, с раскроенным черепом…
Эстер отправилась к Джоне в костюме Матильды Уормвуд[47]. В такие дни необходимо выглядеть устрашающе.
Снаружи его дом выглядел вполне миролюбиво, но так же миролюбиво, к сожалению, выглядят трупы после бальзамирования, перед тем как оказаться в открытом гробу. Эстер открыла боковую дверь. Из дома доносился шум: кто-то кричал, слышался стук о стену.
Дверь на заднем крыльце была распахнута. Большая часть гипсокартона оказалась сорвана, а роспись на потолке испорчена тупым предметом. Реми сидела в углу и плакала.
– Где Джона? – в панике спросила у нее Эстер. – Где он?
Реми молча указала на дом.
Эстер отворила дверь и переступила порог Смерти. Внутри ее встретил тускло освещенный коридор. Она медленно двинулась по нему, выверяя каждый шаг. Снова шум. Кряхтенье. Вскрик от боли. Наверное, впервые в жизни вместо того, чтобы убежать, она кинулась в драку; всплеск адреналина заставил ее броситься навстречу своему страху.
В гостиной Холланд Смоллвуд, отец Джоны, держал сына за шею, прижав к стене.
– По-твоему, я похож на гребаного психа? – кричал он. – Вот так выглядят психи? Смотри на меня! Так выглядят психи?
Джона, всегда такой высокий и красивый, словно герой комиксов, сейчас плакал. Рядом со своим отцом он казался маленьким ребенком. Закрыв глаза, он дрожал всем телом и даже не пытался защититься, лишь слабо поднимал руки.
– Пожалуйста, – бормотал он, – прости!
Холланд снова впечатал его в стену.
– Прекратите! – завопила Эстер и уже в следующую секунду попыталась оттащить мужчину от Джоны. Что-то твердое заехало ей по скуле. Локоть? Кулак? Она поняла, что упала, только когда оказалась на полу, горизонт перевернулся и стал вертикальным. Мир накренился вбок, будто старый проектор застрял на смене кадров.
– Убирайся к черту из моего дома! – закричал на нее Холланд. Она сжалась в комок и закрыла голову руками. Эстер казалось, он сейчас ударит ее, но ударов не последовало.
У Джоны была рассечена губа. Повсюду виднелись капли крови. Кровь, слюна, стекло, куски сломанного стула. Джона глядел на Эстер, тяжело ловя ртом воздух.
Вдруг на помощь ей пришла маленькая девочка. Реми подняла Эстер на ноги и, подталкивая к выходу со словами: «Уходи, уходи, уходи», довела ее до входной двери. Выставила ее на веранду и тут же юркнула обратно в дом. Как если бы иммунная система избавлялась от болезнетворной бактерии.
Эстер услышала тяжелые шаги вверх по лестнице. Прижала ладонь к горячей, пульсирующей шишке на щеке, куда пришелся удар Холланда.
Джона вышел к ней через минуту. Его губа уже порядком распухла. Эстер вытерла рукавом остатки крови с его лица, а потом крепко сжала его в объятиях. Он держал руки опущенными по бокам, пока она продолжала стискивать его – казалось, надави она достаточно сильно, и он превратится в граненый алмаз.
Джона выглядел опустошенным. И никак не реагировал на ее прикосновения.
– Я больше этого не вынесу, Эстер, – наконец произнес Джона. – Я больше не могу быть храбрым за нас двоих. – А после, не выдержав, рухнул на нее, и тяжелые рыдания сотрясли все его тело. Горячие слезы текли по щекам Эстер, пока она гладила его шею и шептала: «Мне жаль, мне очень жаль, очень-очень жаль». А что еще она могла сказать? Что еще тут можно было сделать? Они – всего лишь подростки, а потому бессильны, и пока не станут взрослыми, им остается только одно: позволять внешним силам ломать и коверкать их судьбы.
Этого мгновения Эстер ждала долгие месяцы. Оно было неизбежно. Мгновения, когда Джона осознает, что с ней не оберешься проблем и она того не стоит.
Люди относятся к психическому заболеванию другого человека с пониманием лишь до определенного момента. Дальше их терпение иссякает. Она это знала, потому что нечто подобное порой испытывала сама – к Юджину. К своей матери. К своему отцу. Желание взять их за плечи, как следует встряхнуть и сказать: «Стань лучше! Будь лучше! Возьми себя в руки, ради бога!»
Эстер давно знала, что этот день однажды настанет. Так оно и произошло. Но она нисколько не винила Джону, потому что на его долю выпали испытания куда хуже. Боль, которую они приносили, была невыносимой. Причинять боль себе довольно легко, однако, раня другого человека, ты разрушаешь себя.
– Ясно, – сказала Эстер, отстранившись от Джоны. – Ладно.
– Эй, эй, погоди. Ты куда? – окликнул ее парень и, догнав на лужайке, провел большим пальцем по синяку, наливавшемуся на ее скуле. Коснувшись щеки, он стиснул челюсти, выдвинув подбородок вперед; Эстер никогда не видел его таким злым.
– Просто ты сказал… что больше этого не вынесешь.
Джона покачал головой и нежно поцеловал ее опухшую щеку.
– Не тебя. Я имел в виду не тебя.
От этих слов Эстер разрыдалась и уткнулась ему в грудь. Что она сделала с собой? Как позволила такому случиться? Как парень, ограбивший ее на автобусной остановке, стал тем, из-за кого она слетела с катушек?
– Прости, я такая сумасшедшая, – всхлипывала она. – Прости, что втянула тебя во все это. Прости, что ничего не могу исправить для тебя.
– Эй, ты не сумасшедшая. И ни во что меня не втягивала. Мы вместе это начали, – сказал он, – и вместе закончим.
Ребята вошли в заросли длинной травы за домом Джоны. Они шли до тех пор, пока единственным источником света не остались садовые фонари на солнечных батарейках, которые они стащили с соседского двора. Джона установил огни на земле в виде кольца, подобно мифическому волшебному кругу. Небо над ними было тяжелым, целиком пронизанным магией, а в пространстве вокруг Эстер чувствовала невидимую опасность. Эта древняя опасность была из тех прошлых времен, когда электричество, машины и Интернет еще не вынудили людей позабыть о том, что может таиться в темноте. Их окружал клубящийся сгусток неизвестной угрозы. И от этого ощущения по рукам Эстер бежали мурашки. Ей приходилось часто и прерывисто хватать ртом воздух. Глаза слезились, потому что она не могла заставить себя моргнуть.
– Я никогда не избавлюсь от этого страха, – сказала Эстер, когда Джона установил последний фонарь на земле. – Было глупо считать, будто я смогу разрушить проклятие.
– Почему бы тебе не свалить, гигантская стерва?! – выкрикнул Джона. На мгновение Эстер показалось, что он обращается к ней, но нет – тот сложил ладони рупором у рта и кричал в сторону теней. – Да, ты, невоспитанный смердящий забулдыга! Я тебя вижу, ублюдок. Давай чеши отсюда!
– Ты собираешься выкрикивать шекспировские ругательства в темноту?
– Есть идеи лучше?
Эстер повернулась к окутанному тьмой пространству.
– Проваливай, – слабо выдавила она.
– Ну же, Солар, ты можешь гораздо лучше. Ты гнусный истребитель божьих созданий! – пророкотал Джона. – Плаксивый толстозадый тупица! Отсоси у меня, пустоголовая трусливая судомойка!
– Да! – добавила Эстер. – Иди к черту, кусок дерьма! Ты… э-э-э… ведро с членами!
– Ты тупой унылый козел!
– Насадка клизмы!
– Ты жалкая яйцеголовая язва! Силой Христа изгоняю тебя, тварь! Тебе пристало быть только в аду! – Джона обернулся к Эстер, его опухшие губы изогнулись в кривоватой ухмылке. – Ну что, лучше?
Эстер улыбнулась.
– Лучше. – Затем сделала глубокий вдох. Собралась с силами и задала трудный для нее вопрос: – Почему ты остаешься? Каждый раз, когда я думаю, что уже надоела тебе… ты берешь и возвращаешься.
– Ты правда не понимаешь? – Джона отступил на шаг. Потер глаза. – Потому что я… я вроде как люблю тебя, Эстер.
– Почему?
– Почему? Потому что… ты гораздо смелее, чем думаешь. Послушай, я действительно соврал, что не помню, как мы познакомились в детстве. Я прекрасно помню, как над тобой издевались. Помню, как ты стискивала зубы, вскидывала подбородок и продолжала гнуть свою линию, даже когда тебя травили. Знаешь, многие дети расплакались бы, но ты… Ты смелая, Солар. И всегда такой была.