Кристал Сазерленд – Почти полный список наихудших кошмаров (страница 29)
– Что?
– На меня смотрит слишком много людей. Они все видят меня.
– Никому нет до тебя дела, Эстер.
– Они разозлятся, если я заглохну.
– Смотри, она показывает нам ехать. Трогайся.
И правда: женщина в строительной форме перевернула табличку «Стоп» и теперь призывала их ехать, размахивая знаком «Осторожно».
Эстер включила первую передачу, но отпустила сцепление слишком быстро, и машина, дернувшись, заглохла. Мужчина сзади посигналил. Женщина-строитель со смехом отступила назад.
– Я же сказала тебе, что у меня ни черта не получится! – воскликнула Эстер. От обжигающих, точно фары, взглядов водителей у нее закипала кровь.
– У тебя все получится, Эстер, – настаивал Джона. Должно быть, на ее лице читалась паника, потому что он сжал ее плечо и заговорил четким тихим голосом. Ее бросало то в жар, то в холод. В пальцах ощущалось знакомое покалывание. – Послушай меня. Ты сможешь.
Водитель в машине позади снова принялся сигналить. Джона опустил стекло.
– Хочешь, чтобы я к тебе подошел? Так я сейчас выйду, придурок! Она только учится!
Эстер снова завела машину, включила первую скорость. Ремни, опутывающие грудь, начали сжиматься, сдавливая ребра все туже и туже. Она пыталась плавно отпустить сцепление, но у нее дрожали ноги, тело под желтой кожаной курткой сильно вспотело, солнце палило в ветровое стекло и обжигало кожу. Ей не хватало воздуха.
Автомобиль дернулся, двигатель снова заглох. Они резко встали. Несколько водителей одновременно засигналили. Эстер осознала, что у нее приступ удушья, только когда не смогла сделать вдох. Руки тряслись, она не могла дышать.
Не могла дышать.
Не могла дышать.
Джона уже выскочил из машины и, наклонившись к ней, отстегивал ремень безопасности. В салоне было жарко, как в печке, ее кожа словно покрылась иголками – все вокруг это видели, они смотрели на нее. Покалывание с пальцев перешло к рукам: оно ползло вверх и растекалось по шее, где невидимые руки сжимали пищевод.
Вот оно, свершилось. Столько недель они искали Смерть, и он наконец соизволил посетить их мероприятие. Но Эстер сейчас думала только об одном: какая дурацкая это была затея и как сильно она не хотела умирать.
В следующий миг она почувствовала движение машины; ее щека прижималась к горячей потрескавшейся коже заднего сиденья. Она не помнила, как попала сюда. Время будто искривилось. Каждые несколько секунд слышался звук льющейся воды, по которому она вскоре распознала, что ее рвет. Никаких спазмов не было. Рвотная масса без усилий вытекала изо рта и скапливалась на коврике.
Затем машина остановилась; Джона вытащил ее с заднего сиденья и отнес к дереву.
– Мне жаль, мне очень жаль, – между всхлипами выговорила она, но Джона уже ушел. Неужели он бросил ее умирать, как Билл оставил Невесту? Впрочем, это было вполне справедливо, расценила Эстер. Ведь она облевала машину его отца.
По правде говоря, она даже удивлена, что он так долго ее терпел. Обычно хватало всего нескольких прилюдных приступов паники, прежде чем люди списывали тебя со счетов как безнадежного человека. Слишком слабого. Требующего слишком много хлопот. С кем слишком мучительно находиться рядом. Разве не точно так же она поступила со своим отцом? Так почему она заслуживала другого отношения?
Эстер огляделась по сторонам в полной уверенности, что Джек Горовиц где-то рядом, только и ждет, как бы сцапать ее бессмертную душу. Паника накрыла ее с новой силой.
Однако тут вернулся Джона с бутылкой холодной воды в одной руке и коробкой салфеток – в другой. Он опустился на землю рядом с Эстер, которая стянула с себя желтую куртку, легла спиной на траву и попыталась перевести дыхание.
– Все хорошо, все хорошо, – сказал Джона, прикладывая влажную салфетку к ее лбу.
Может быть, не в этот раз и не в следующий, но Джона в конце концов все-таки устанет от нее. Настолько расстроится из-за ее неспособности быть нормальной, что уйдет. Возможно, будь она сексуальной и уверенной в себе, не имей кожу, словно минное поле, усыпанную веснушками, она могла бы как-то оправдать свою сумасбродность, надломленность и чудаковатость. Но в нынешней ситуации в ней не было ничего привлекательного, отчего бы он захотел еще долгое время выносить ее бред.
Люди быстро устают от психических расстройств, когда понимают, что с ними никак нельзя справиться.
– Твоя спальня, – вдруг сказал Джона.
– Что?
– Под номером четыре. В списке твоих самых интересных отличительных черт. Твоя спальня.
– А вот это наглое вранье. Ты просто придумываешь на ходу, да?
– Ага. Чтобы не слишком распускать нюни из-за всей этой фигни.
– А под номером один, наверное, будет форма ногтя на моем пальце ноги или что-то в этом духе.
– Нет, это точно идет под номером три. У тебя прелестные ногти. – Когда Эстер стало лучше и она смогла сесть, Джона сказал: – Давай я отвезу тебя домой.
Эстер покачала головой.
– Не домой.
– Ладно. Тогда… Я показал тебе свое любимое место. Почему бы тебе не показать мне свое?
Когда они сели обратно в пропахшую рвотой машину (Джона, разумеется, за руль), она попросила отвезти ее на парковку местного торгового центра.
– Итак… мы на парковке, – заявил он, припарковавшись.
Эстер до сих пор дрожала, обливалась потом и вообще была не в себе. Будь прокляты эти панические атаки.
– Когда нам было по одиннадцать лет, мама привезла нас сюда утром в канун Рождества.
– Сделать последние покупки?
– Не совсем. В машине она объяснила нам, что не сможет в этом году купить подарки. Два месяца назад папа заперся в подвале, Редж содержался в Лилак-Хилл, а ее уволили с работы, так что у нас не было денег.
– И это твое счастливое воспоминание?
– Тогда мы провели здесь целый день, только мы втроем. Мы ходили по территории магазина, спускались с этажа на этаж и подбирали любую мелочь, которую удавалось найти. Собрали мы немного, всего несколько долларов, зато днем на это можно было купить каждому по пряничному человечку. Маме, к сожалению, не хватило, поэтому два четвертака она решила сохранить – сказала, будто они счастливые. Она не откусила ни кусочка от наших пряников, а позже, когда мы вернулись домой, проплакала всю ночь.
– Постой, может, я чего-то не понимаю, но эту историю с трудом можно назвать веселой.
– Это мое последнее воспоминание о ней настоящей. Последний раз, когда мы действительно были семьей, понимаешь? И пусть папа по какой-то причине заперся в подвале, мы с Юджином верили, что на Рождество он все-таки выйдет и удивит нас. Папа обожал Рождество, любил его больше, чем мы, и никогда не пропускал. Нас не волновало, что мы не получим подарки, что провели канун Рождества, подбирая монеты, – потому что тогда мы думали: мама с нами, папа вернется на следующий день, а на ужин мы будем есть пряники. Жизнь была прекрасна.
– Но твой отец так и не вышел из подвала.
– Думаю, это ее и подкосило. Рождество. Бесконечное ожидание того, чего не случится. Следующую неделю мы каждый день ужинали у нашей тети Кейт, а потом мама выиграла три штуки баксов в игровых автоматах. Счастливые четвертаки на самом деле оказались счастливыми. В тот день она пришла домой с целой горой запоздалых рождественских подарков: сотовые телефоны, книги, всевозможные лакомства – все, что она так хотела нам купить, но не могла позволить. Себе она приобрела единственную вещь – бусы из тигрового глаза на удачу. Я не испытываю к маме ненависти из-за того, кем она стала. Хотела бы, но не могу. Я слишком сильно ее люблю. В этом-то и загвоздка. В этом кроется проблема любви. Однажды полюбив человека, ты всегда, кем бы он ни был, будешь позволять ему уничтожать тебя. Из раза в раз. Даже самые лучшие люди находят способ ранить тех, кого любят.
– Моя мама погибла в автомобильной аварии вскоре после рождения Реми, – тихо произнес Джона. – В тот день, когда я исчез. В день святого Валентина. По этой причине я ушел из школы. Меня сняли с занятий до начала перемены. После ее смерти все пошло наперекосяк.
– Господи, Джона, я понятия не имела! Черт. Мне так жаль… – все эти годы тихие злобные голоса нашептывали ей, якобы Джона ушел из-за
Джона улыбнулся.
– Она преподавала литературу, хотя всегда хотела быть актрисой. Поэтому так любила Шекспира. Клянусь тебе, она начала читать мне произведения Шекспира раньше, чем книжки с картинками! А еще она купила мой первый набор красок, увидев, как хорошо у меня получается рисовать. Она была единственной, кто не посмеялся надо мной, когда я сказал, что в будущем хочу стать гримером в кино. Кстати, я рассказывал ей о тебе.
– Не может быть.
– Это правда. Я поделился с ней тем, что тебя дразнят в школе, потому что меня это сильно расстраивало. Тогда она усадила меня за стол, привела цитату: «Каждой тирании нужно добиться той точки опоры, чтобы люди с чистой совестью хранили молчание[39]», потом объяснила ее значение и сказала, что мне нужно делать. На следующий день я впервые сел рядом с тобой.