Кристал Сазерленд – Почти полный список наихудших кошмаров (страница 20)
– Разве это не нарушит космическое равновесие? – спросил он; его охватила легкая паника.
Горовиц некоторое время смотрел на лейтенанта, а потом кивнул.
– Возможно. Тем не менее, это страшная работа.
– Как и война. Попроси Жнеца оставить нас в покое.
– Уверяю вас, хозяин не станет меня слушать.
– Зачем ему вообще нужен подмастерье? Почему он не может выполнять свою грязную работу сам?
– Я должен стать Смертью, когда его не станет.
– Правда? И куда же он денется?
– Смерть умрет.
– Смерть не может умереть.
– Что за чудовищные создания были бы люди, если бы не могли умереть. Смерть ничем не отличается от них. Смерть умирает, потому что должен, потому что все умирает. Сейчас он в отпуске на Средиземном море. Слышал, в это время года там хорошо. Он оставил войну на попечение своих учеников, и я, как уже объяснял, один из них.
Редж уставился на Горовица, не в силах подобрать слова.
– Ладно, сделай одолжение – прикуси на время язык. И не смей никому плести эти небылицы про Смерть. Свободен.
Горовиц кивнул, встал и зашагал по темному переулку к шумным улицам города.
– Горовиц! – окликнул его Редж, прежде чем парень свернул за угол. – Задержись на минутку.
– Да, сэр?
– Если ты и правда ученик Смерти, тебе не составит большого труда сказать мне… – Редж не сдержался, и его лицо расплылось в легкой улыбке. Если он не верит, это не значит, что нельзя спросить. – Как я умру?
– Знать заранее – ужасно. Знание – это проклятие, которое способно многих свести с ума.
– Думаю, я справлюсь.
– Вы утонете, сэр.
Редж не смог не засмеяться – ведь он был отличным пловцом.
– Теперь я, наверное, больше никогда не войду в воду.
– Поскольку вам стало известно, вы уже изменили свою судьбу, а вместе с ней и свою смерть. Может быть.
Улыбка Реджа стала шире.
– Я так понимаю, про утопление была шутка?
– Возможно. Но станете ли вы рисковать, обладая таким знанием?
– Хм-м… – Тут он задумался. О бурном океанском прибое, о том, как соль обжигает горло и нос, после того как волна выбрасывает тебя на берег. Об отчаянном пылающем крике легких, когда ты ныряешь слишком глубоко, и возникающими перед глазами черными точками, как только ты поднимаешься на поверхность. Люди полагают, будто утопление приносит спокойствие, но Редж провел в воде достаточно времени, чтобы считать иначе: он не хотел уходить таким образом.
– Свободен.
На следующий день Джек Горовиц отправился в самоволку – в тот же день война для Реджинальда закончилась из-за ранения в сердце.
Поправляя здоровье в импровизированном госпитале перед отъездом домой, Редж размышлял о Джеке Горовице, а вернувшись в Штаты, стал думать о нем чаще. Всякий раз, когда он шел на пляж, или принимал ванну, или ездил на рыбалку, его начинал терзать внутренний страх.
В конце концов Реджинальд Солар был разумным человеком: он не верил ни в призраков, ни в проклятия, а особенно – в Мрачного Жнеца.
Но что, если?
Что, если?
Вскоре страх начал усиливаться, а голос разума – слабеть, и Реджинальд перестал ходить на пляж.
Перестал ходить на рыбалку.
Перестал принимать ванну.
Медленно, но верно, день за днем, проклятие знать свою судьбу поселилось в его голове и прочно там укоренилось. Редж уехал подальше от побережья, стал обходить стороной водосточные канавы, оставаться дома во время дождя. Каждый день, избегая воды, он подкармливал свой страх, и с каждым днем этот страх становился чуточку сильнее, чуточку беспощаднее, пока не вырос в нечто огромное, уродливое и полностью контролирующее его жизнь. Потом у Реджа родились дети. Но его страх был настолько велик, что передался и им: теперь каждый из них знал – неизвестно откуда, – как именно он умрет, и боялся этого знания столь же сильно, как и их отец.
Время от времени Редж задумывался о том, что сталось с Горовицем. Он считал, будто тот просто дезертировал, как только со стороны боевых товарищей посыпались угрозы его жизни. Но уже через пять лет после окончания войны он узнал от пьяного в стельку, полного раскаяния рядового Хэнсона, что ранним утром они с группой солдат связали Горовица, заткнули ему рот кляпом, привязали к ногам булыжники и бросили в воды реки Сайгон. Горовиц, как поведал Хэнсон сквозь рыдания, даже не сопротивлялся и относился ко всему происходящему со спокойствием, словно это была воскресная прогулка на пляж.
К тому времени сам Хэнсон умирал от эмфиземы, потому что выкуривал по две пачки сигарет в день – эту дурную привычку он приобрел во Вьетнаме, – остальные же причастные к убийству Горовица погибли еще до окончания войны. Так что предстать перед военным трибуналом было некому. Тем не менее, Редж отправился к своему начальству и объяснил, что случилось, а в ответ ему сообщили: никаких записей о том, что рядовой Джек Горовиц служил на войне, нет, как нет и свидетельства о рождении и номера страхового полиса, доказывавших его существование. Все это Реджу показалось чертовски странным (но, заметьте, не настолько странным, чтобы поверить, будто мертвый мужчина
Хэнсон умер через месяц от мучительной боли – захлебнулся на больничной койке из-за скопившейся в легких жидкости. «Справедливая смерть», – подумал тогда Редж.
У Горовица не было ни могилы, ни памятника, ни места, куда Реджинальд мог прийти и оплакать бедолагу, с которым был знаком всего несколько часов – несчастного мужчину, чье психическое расстройство стоило ему жизни.
Вот почему для Реджинальда стало большим потрясением, когда в 1982 году далеко не мертвый Джек Горовиц появился на пороге его дома и попросил быть шафером на свадьбе.
14
4/50: Замкнутые пространства
Вот так все и началось. Эстер не понимала, как встречи с Джоной исключительно по воскресеньям переросли в нечто большее, но после дня в «Сторадж Кинг» он стал почти каждый день после школы приходить к ней домой и помогать с выпечкой. Джона обучал ее и Юджина Шекспиру, в котором те были не сильны, а они в свою очередь обучали его математике, в которой он был не силен. Сидя на неудобном, плохо обитом диване, они смотрели фильмы ужасов: «Бабадук», «Зловещие мертвецы-2» и «Птицы», – и пытались придумать новые способы привлечь Смерть, записывали в почти полный список наихудших кошмаров Эстер все безумные вещи, которые могли бы попробовать.
Чудаковатая Флийонсе повсюду ходила за Джоной, вывалив язык набок, однако он обращался с ней как с самой лучшей кошкой на свете: баюкал и таскал на руках, словно младенца, разговаривал с ней как с человеком, а еще временами носил на шее, будто шарф – это она особенно любила.
Иногда Джона звонил Эстер по телефону до прихода отца, чтобы обсудить список, альбом с вырезками Реджинальда, Сенокосца или вопрос, кто и зачем вынес все вещи со склада. При этом он никогда не говорил о школе, своих родителях или доме, что полностью устраивало Эстер, поскольку ей самой не хотелось говорить о школе, своих родителях или доме. Он ставил ее на громкую связь, пока расписывал стены, или помогал Реми с домашним заданием, или работал над портретом Эстер. И пусть она ненавидела телефонные звонки (они находились под номером 41 в ее списке), присутствие Джоны на другом конце провода ее устраивало. Хотя и не до такой степени, чтобы вычеркнуть их из списка – она по-прежнему не могла звонить незнакомым людям, – но все же.
Эстер всегда могла сказать, когда отец Джоны вернулся домой: в такие мгновения Джона бормотал «мне пора» – или звонок резко обрывался, и Эстер понимала, что перезванивать не нужно. После того как это происходило, она весь оставшийся вечер думала о нем и Реми: представляла их в комнате, где стены были полны жизни и цвета, даже если дом по соседству оставался мертвым, темным и пустым.
Наступило воскресенье – день встречи с четвертым страхом; Джона пришел утром навестить Флийонсе и «подержать ее за лапку», поскольку сегодня должны были снять гипс. Второй раз за четыре недели Эстер спустилась в подвал; пусть Питер ничего не говорил, но она видела, что его переполняло счастье (возможно, это было как-то связано со стаканом джина, который он опрокинул в 9 утра, но скорее всего – с присутствием других людей). Он перекладывал свои груды хлама точно безумный фокусник, совал Эстер в руки старые фотографии, пока занимался кошкой, рассказывал Джоне истории из ее детства – только теперь они казались выдуманными, поскольку были слишком нормальными и оторванными от всего, что напоминало ее нынешнюю жизнь.
Эстер и Юджин на игровой площадке с папой до того, как тот стал агорафобом.
Эстер и Юджин в орхидейной оранжерее Реджа Солара: близнецы сидят на коленях у деда, когда тот еще в здравом уме.
Если однажды что-то было правдой, а потом перестало, можно ли вообще считать это настоящим?
Джоне приходилось ласково успокаивать кошку, спрашивать, почему она мяукает, поскольку Питеру потребовалось в семь раз больше времени, чтобы снять с нее гипс и провести надлежащий осмотр. Язык у Флийонсе по-прежнему вываливался изо рта, а с такой координацией она никогда не смогла бы лазить по деревьям и ловить мышей. Однако Джона ничуть не расстраивался, что его кошка, даже по самым скромным меркам, была убогой. Когда осмотр закончился, он, как и всегда, взял ее на руки, как младенца.