Кристал Харрис – Последняя девушка PLAYBOY: как мир мужских фантазий на 10 лет стал моей тюрьмой (страница 3)
– Конечно, – сказала я.
– Дай мне слово, – ответил он.
Я посмотрела на него, такого хрупкого, слабого и маленького на этой большой кровати, и сглотнула, когда мне захотелось сказать гораздо больше.
– Я буду говорить только хорошее, обещаю.
Он улыбнулся и похлопал по пустому месту на кровати рядом с собой. Он уснул еще до того, как я легла в кровать, но я еще долго лежала без сна, думая о своем обещании. Чем оно было, так оно и чувствовалось: тяжким грузом, который мне предстояло нести до скончания времен.
Шесть месяцев спустя Хеф подцепил какую-то незначительную болячку. Поначалу казалось, что это излечимо: врачам нужно было только подобрать правильный антибиотик для лечения именно этого штамма бактерий, и все было бы в порядке. Конечно, ему было уже за девяносто, но он пережил и не такое. Он пережил рак. Но в данном случае речь шла о кишечной палочке – агрессивной ее форме. Когда врачи заговорили о том, что он вряд ли выживет, я была в растерянности и в бешенстве. Я отчаянно хотела покинуть этот особняк, закончить этот брак, но не таким образом. Смерть, будь то смерть людей или домашних животных, всегда выбивала меня из колеи. Когда смерть уже на пороге, я вдруг становлюсь ребенком – дрожащим от страха, в панике пытающимся не впустить ее в дом. Я начала обзванивать знакомых врачей в Лос-Анджелесе, у которых могли быть в наличии другие антибиотики. Я знала, что, найди я тогда нужный антибиотик, Хеф бы выжил.
Но я не нашла.
После его смерти пресса требовала от меня заявлений. Мой телефон разрывался от звонков. Гора букетов у входных ворот росла как на дрожжах. Чтобы люди могли входить и выходить, персонал время от времени спускался вниз и убирал груды смятого целлофана и увядших цветов. Были открытки и письма, в которых говорилось о том, как много он значил для людей. Хеф был бы рад этим душевным излияниям; он бы сфотографировал каждую записку и завел бы еще один альбом, в котором хранил бы весь этот подхалимаж. У него были тысячи альбомов, рассортированных по темам, событиям и временам, которые он хотел запомнить.
Первые несколько недель я провела взаперти. Я не выходила из дома. Я не знала, что делать, куда идти. Более того, я не понимала, что вообще я из себя представляю за воротами особняка «Плейбой».
Однако мне предстояло во всем разобраться, причем быстро. Более чем за год до этого особняк уже купил какой-то миллиардер, хотевший иметь свой собственный кусочек легенды. Новый владелец согласился позволить Хефу продолжать спокойно жить в особняке до конца своей жизни. Но теперь, когда Хефа не стало, особняк нам уже не принадлежал, и пришла пора собирать вещи.
Наконец я села, написала свое заявление и отправила его в редакцию журнала «Плейбой». Там его немного поправили, и мы его опубликовали.
«Я так и не смогла заставить себя поблагодарить большинство из вас за ваши соболезнования, – писала я. – Я вне себя от горя. Я до сих пор не могу поверить в произошедшее. Мы предали его земле в субботу. Сейчас он там, где он хотел провести вечность. Он был американским героем. Первопроходцем. Доброй и скромной душой, открывшей миру свою жизнь и свой дом. Я чувствовала, как сильно он меня любил. И я так сильно его любила. Я бесконечно ему благодарна. Он дал мне жизнь. Он дал мне ориентиры. Он научил меня доброте. До конца времен я буду благодарить жизнь за то, что была рядом с ним, держала его за руку и говорила ему, как сильно я его люблю. Он изменил мою жизнь, он спас меня. Он заставлял меня чувствовать себя любимой каждый день. Для всего мира он был словно маяк; он был силой, не похожей ни на что другое. Никогда не было и не будет другого такого же Хью М. Хефнера».
Я говорила только хорошее.
Когда я писала это заявление, я не лукавила. Я была вне себя от горя, вдребезги разбитой.
Я была в шоке от того, что его больше не стало. Он во многом казался бессмертным; даже когда в последние годы он поблек, он казался чем-то, что никогда не умрет. Жизнь с ним была похожа на тюрьму, но при этом я чувствовала себя в безопасности. Скорбь и утрата вдохновили меня на эти слова. Но мне кажется, я уже не знала, что на самом деле чувствую и думаю, поэтому снова стала говорить то, что, как мне казалось, люди хотели от меня услышать. Я настолько долго вела себя таким образом, что уже не знала, что хочу сказать, а что должна. Все смешалось у меня в голове.
Только хорошее. Это я могла. Я дала слово.
И я долго держала свое слово.
Однако это обещание губило меня. Когда я взглянула на мир за стенами особняка, то увидела, что токсичные стандарты красоты, в попытке достичь которых я едва не покончила с собой, крепко пустили свои корни в этой культуре. Я видела, как молодые девушки наступают на те же грабли, что и я; что их чувство собственной ценности зиждется на внешней красоте, что они отчаянно ищут одобрения от других людей в виде лайков и кликов. Я думала о той девушке, которой я была когда-то, еще до особняка, до всего этого, – как бы я хотела, чтобы кто-то тогда сказал бы мне, что мне не обязательно ломать себя, чтобы уместиться в этот стандарт, для того чтобы быть привлекательной, заслуживающей внимания, любимой.
Я хочу рассказать реальную историю моего пребывания в особняке «Плейбой»: хорошее и плохое, мрачное и светлое. Я хочу рассказать честную историю своей жизни, которая является историей множества девушек и женщин, растущих с верой в то, что их ценность зависит от того, как они выглядят, и что другие люди могут дарить и отнимать их ценность как людей. Я хочу рассказать историю, которую хотела бы услышать в молодости, когда пыталась найти свой путь в мире; до того, как появилась на вечеринке, согласилась остаться и приняла решения, определившие мою жизнь.
На протяжении десяти лет я жила там, где самым важным было то, как мужчины воспринимают мою красоту и привлекательность. Ценность женщины заключалась в том, чтобы быть притягательной для мужчин, быть самой сексуальной, самой совершенной, самой доступной. Существовали четкие правила, касавшиеся лица, волос, макияжа, тела, одежды. А поскольку это была Америка Хью Хефнера, это значило быть самой блондинистой и самой худой. Также существовали весьма конкретные правила поведения. Я должна была вести себя определенным образом. Я должна была интересоваться определенными вещами. Я должна была быть покладистой. Уступчивой. Я должна была позволять людям прикасаться ко мне, небрежно, словно я была предметом интерьера. Я и
В особняке всегда спрашивали: «Что вы предлагаете?» Это было место, где все делалось по принципу «ты мне, а я тебе». Вся сложность заключалась в том, чтобы держать в памяти все свои сделки. Хитрость заключалась в том, чтобы не отдать слишком много. В этом случае было очень легко проиграть.
Многие женщины приходили и следовали этим правилам в стремлении добиться успеха. Если им удавалось закрепиться в особняке, то, возможно, они могли попасть на разворот. Если они попадут на разворот, то, возможно, смогут пробиться в модельный бизнес. Если они станут моделями, то смогут зарабатывать этим на жизнь. У них действительно был шанс добиться успеха. Я в это верила, все мы в это верили.
И это было не только мнение, которое впаривал нам Хеф. Мир за пределами особняка твердил нам то же самое.
Раньше я верила, что женщины, которые вращались рядом с Хью Хефнером, гламурны и всесильны. Я видела их рядом с ним в эксклюзивных закрытых зонах в клубах и на вечеринках и думала: они, должно быть, большие люди. Должно быть, они действительно важные. Но потом я стала одной из них и увидела, что другие женщины смотрят на меня теми же голодными глазами, полными зависти, что и я, когда мне был двадцать один год.
Мне хотелось сказать им: это не то, что вы думаете.
Я хотела сказать им: идите домой.
Я хотела сказать: бегите отсюда.
В двадцать один год, 31 октября 2008 года, я оказалась на крыльце особняка «Плейбой» с целым автобусом других молодых женщин. Нас трясло от предвкушения, нервов и надежды, мы были словно дети, стучащиеся в двери на Хеллоуин с ведром для конфет, стремясь сорвать самый сладкий куш. Богато украшенная парадная дверь особняка казалась нам дорогой к успеху, местом, где могут осуществиться все наши мечты. Но большинство из нас не подозревали, что внутри нас ждет лабиринт.
И как только ты туда входишь, найти выход становится очень сложно. Так что да, когда-то я дала слово говорить только хорошее.
Но теперь я наконец-то готова рассказать правду.
Глава 1
Хеллоуин в особняке
Куда ни глянь, везде были сексуальные кошечки. Белые кошки, черные кошки, розовые кошки. Были здесь и львы, и гепарды, и пантеры, и даже зебра. Зебру нельзя назвать представителем семейства кошачьих, но она была достаточно сексуальна, чтобы считаться кошечкой.