Кристал Джей Белл – Фонарщица (страница 8)

Если я потеряю работу, Пру и мама останутся без средств к существованию. Для другой работы у меня нет навыков. Уорблер – небольшой китобойный порт. Выбор профессий здесь невелик. Да я и не хочу заниматься ничем другим. Профессия фонарщика передается в моей семье из поколения в поколение. Это у меня в крови.

Однако это не отменяет того, что я женщина. Я с трудом убедила совет разрешить мне унаследовать ремесло Па в четырнадцать лет, а теперь это? Я не могу рассчитывать на снисхождение, которое оказывали Па, когда кто-то пропадал в его смену. Поэтому в первую очередь я и умолчала о погасших фонарях. Будь у меня хоть какая-то уверенность в том, что творилось неладное, я бы, конечно, рассказала.

Так или иначе, пропала девушка из местных. Молли.

– Ты задумалась о чем-то?

Генри всматривается мне в глаза, и я понимаю, что молчу слишком долго.

– Извините. Я просто… – Нельзя ничего рассказывать. Не сейчас. Только когда буду уверена, что это необходимо. – Просто я видела ее незадолго до случившегося. Трудно свыкнуться с тем, что она пропала.

Генри едва заметно прищуривается, но кивает:

– Ну, что ж… – Он прокашливается и отступает. – Будь уверена, мы найдем ее.

Несмотря на громкие заявления, мы оба знаем, что он не может этого гарантировать. В Уорблере такой оптимизм неуместен. Еще никого из пропавших не находили живым.

Я беру стремянку и канистру с ворванью и улыбаюсь констеблю. Точнее, складываю гримасу. Я промолчала, чтобы выжить. Я бы ни за что не утаила ничего от следствия, если бы знала, что это может помочь. Но в данном случае, расскажи я Генри о фонарях, это принесло бы больше вреда, чем пользы. Он бы еще, чего доброго, стал гоняться за призраками, когда в действительности мы наверняка имеем дело с чем-то или кем-то пострашнее, чем потухший фонарь.

Краем глаза я замечаю, что Генри смотрит мне вслед, пока я иду дальше по причалу. Вокруг полно людей, кто-то нахваливает свежую рыбу, слышится стук молотков с верфи, скрип пирса под ногами, звон церковного колокола, плеск сетей. Все эти располагающие звуки уорблерского порта, как и в любой другой день. Только не все проснулись, чтобы порадоваться утру.

Я морщусь и качаю головой. Нет, еще рано предполагать худшее. Если думать о плохом, можно притянуть это. И все же в глубине души я чувствую, что мы уже вряд ли увидим Молли. Часто из всего, что могло произойти, случается самое дурное. Если окажется, что предчувствие нас обмануло, это будет благом.

Когда я возвращаюсь в жилой район, становится ясно, что слух уже прошел. Соседи разговаривают через частокол, делясь домыслами и сочувствуя Фэйрчайлдам. По обрывкам разговоров, долетающим до меня, я узнаю, что мистер Фэйрчайлд отправился со старшим братом Молли и добровольцами прочесывать лес и ручей, протекающий через Уорблер.

Пожалуйста, Боже, не дай им найти ее тело в реке. Эта картина врежется в их сознание на всю жизнь, словно послание на коре дерева, оставленное самой Смертью, шрам, который никогда не заживет. Сколько бы времени ни прошло, он не сотрется. Трагедия отпечатается на их лицах, и всем это будет видно. Они навсегда останутся отмечены горем утраты любимого человека.

У меня разболелся живот, и я мну его пальцами. Утренний свет все отчетливее вырисовывает детали окружающего пространства. Четко очерченные осенние листья, опадающие с ветвей, иней на траве и окнах. В этом ржаво-коричневом мире выделяются сероватые и синеватые плащи и прочая одежда сельских жителей. Фонарные столбы торчат на горизонте темными скелетами.

Тревога бродит взад-вперед по улицам и дорожкам, чтобы все ее видели. Отовсюду лезут суеверные замечания, как корни сквозь землю. Меня это не удивляет, я к этому давно привыкла. Я тушу последний фонарь, на котором повесился Па, и в памяти всплывают шепотки за спиной, когда Генри подвел меня к его телу: «Эх, довели они его, духи то есть». «Помутили его шаги, помутили». «…Не мог больше выносить».

Напоследок я прикладываю руку к фонарному столбу. Под моей теплой кожей тает наледь, и я не чувствую враждебности в воздухе. Как и страха. Жестокие картины смерти Па не спешат возникать при свете дня. Это просто старый фонарь. Только теперь мне слышится крик Молли. Прошлой ночью я не могла разобрать, кто кричал. Теперь же я слышу ее ужас. Ее беспомощность.

«Ты услышала ее после того, как зажгла фонари, Темп. Ты не виновата». Мои доводы не смягчают чувство вины. Причастна я к этому или нет, но как фонарщица я в некотором роде выполняю роль дозорного. Я не сообщила о крике, скрыла информацию от Генри.

У меня сводит живот. Мне нужно домой. Поесть чего-нибудь. Собраться с мыслями и посмотреть, что можно сделать, чтобы помочь Фэйрчайлдам. Но сначала я возвращаю свое оборудование в сарай рядом с ратушей. Если я по той или иной причине не позвоню вечером в колокол, объявляя начало смены, Генри сможет достать все необходимое и зажечь фонари вместо меня. Единственное, что я держу дома, – это одну канистру с ворванью, которую наполняю в сарае каждое утро после смены. Таким образом, выходя по утрам из дома, я первым делом гашу фонари и заправляю масленки. Ворвань стоит денег, поэтому в мои обязанности входит как можно скорее, едва рассветет, гасить огонь.

Обойдя все фонари, я возвращаюсь домой с полной канистрой, сопровождаемая заботливым спутником – теплым утренним солнцем. Когда я подхожу к нашему забору, калитка уже открыта, а дорожка, ведущая к двери, подметена от листьев. В палисаднике перед домом я замечаю салат-латук и зеленый лук. Салат долго не пролежит, в отличие от лука. Любая снедь пригодится.

Я вхожу в дом, и мои плечи никнут под тяжестью этого утра. Еще нет восьми, а я уже вымотана. Надо согреться теплой пищей. И увидеть улыбку Пру, мое надежное убежище.

– Пру, у меня ужасная новость.

Поставив канистру на пол, я стаскиваю сапоги и заглядываю в теплую комнату, где мама уже за столом пьет чай, а Пру, сияя, сидит у камина и колдует над новым рецептом хлеба. А рядом с ней у камина кое-кто еще. Гидеон.

Руки корабельного резчика сцеплены за спиной, шляпа свободно болтается на кончиках пальцев. Он поворачивается ко мне, и Пру замолкает на полуслове. Его голубые глаза пронзают меня насквозь, снимая с меня одежду, кожу, мышцы, удаляя кровь и кости, так что от меня ничего не остается. Как от китов, на которых охотятся в океане и которых затем затаскиваяют в лодки. Изрезанных и обессиленных.

«Держись подальше от Гидеона».

У нас в доме хищник. Я сглатываю комок страха и отвожу от него взгляд, и тут Пру внезапно возникает передо мной, сжимая мне руки, ее гладкое лицо озаряется трепетной надеждой.

– Ты представляешь, Темп? Гидеон – мой тайный воздыхатель.

Глава 4

Мне словно выстрелили в грудь из пушки. Я резко вдыхаю, ослабляя давление. Сердце колотится, кровь бежит по венам, желудок урчит, требуя еды. Мои глаза обшаривают комнату, всматриваясь в тени и свет, уши прислушиваются к потрескиванию пламени и скрипам в доме. Все так, как положено, и все же я чувствую, что не совсем. Как будто вышивка не по центру пяльцев. Гидеона здесь быть не должно. Здесь должен стоять молодой человек с раскрасневшимися от волнения щеками. Или один из судостроителей с мозолистыми от тяжелой работы руками. Или даже краболов, пропахший рыбой. Теперь понятно, почему все лето Гидеон писал анонимные письма. Змий.

Его темные волосы стянуты в хвост кожаным ремешком, но худое лицо обрамляют две свисающие пряди, в дополнение к козлиной бородке и усам. Он слегка мне кивает.

– Темперанс. С превеликим удовольствием, как обычно.

Его голос тих и спокоен, размеренная интонация никогда не нарушается. Тембр у него низкий, каждое слово он произносит с особым старанием и заботой, какую проявляют к домашнему животному. Даже в ратуше, когда разгораются оживленные дебаты и люди запальчиво перекрикивают друг друга, бросая слова, как гарпуны. Едва заговаривал Гидеон, как все замолкали, поворачиваясь к нему, как пловцы, попавшие в водоворот. Гидеон знает, как расположить к себе людей.

Два года назад это касалось и молодой женщины, все еще оплакивавшей своего Па и чувство безопасности, оставшееся в прошлом. Я сглатываю желчь вместе с воспоминаниями.

Дыши, Темп.

Это мой дом. Мое надежное убежище. Гидеон на моей территории, под моей крышей. Крышей, которую помогали строить своими руками Па с мамой. Пру для меня самый дорогой человек на свете. Я буду защищать ее всеми способами. У него здесь не будет никакой власти, если я не позволю.

Я высоко поднимаю голову и скрещиваю руки:

– Это вы писали моей сестре?

Он кивает. Пру стискивает мне руку и хмурится, словно прижигая взглядом.

– Почему бы нам всем не присесть за стол и не выпить чаю? Пожалуйста, Темп.

Я направляюсь к столу, не сводя глаз с Гидеона. Его движения медлительны. Рассчитаны. Он кладет шляпу на каминную полку, проводя кончиками пальцев по красному кедру. Дерево истерто и выщерблено, уцененный товар со склада лесоматериалов, который смогли себе позволить мои родители. На полке изображение Па, шилейла[6] и засохшие цветы, которые Па подарил маме в день свадьбы. Ничего общего с прекрасными каминными полками, которые вырезает Гидеон для состоятельных семей. И все же в его внимательном взгляде чувствуется признательность. Спокойное созерцание.