Криста – Идеальная няня (страница 4)
Но пойму.
✦ ✦ ✦
Глава 3
Первый ужин
Джеймс Уитфилд приходит домой в половину седьмого.
Я слышу его ещё до того, как вижу — топот на лестнице, быстрый и лёгкий для мужчины его комплекции. Потом голос — тёплый баритон, который говорит что-то Эвелин внизу. Смех. Её смех — первый раз за день. Короткий, но настоящий.
Я сижу в своей комнате на мансарде и разбираю вещи. Разбирать особо нечего — картонная коробка занята за пять минут. Книга на стол. Фотография мамы — в ящик (я не вешаю фотографии в чужих домах, это слишком личное). Письмо — под матрас, туда же, где я хранила его в тюрьме.
Привычки умирают медленно.
В семь вечера — стук в дверь.
— Ужин через десять минут, — голос Эвелин сквозь дверь. Без «пожалуйста». Без «если вам удобно». Просто факт.
Я умываюсь. Смотрю в зеркало — маленькое, над раковиной. Серые глаза смотрят на меня обратно. Я говорю себе то же, что говорила каждое утро три года в тюрьме:
Я спускаюсь.
Столовая на первом этаже — длинный стол, шесть стульев (семья из трёх человек за столом на шесть мест — ещё один маркер богатства). Эвелин уже сидит. Напротив неё — Джеймс Уитфилд.
Он встаёт, когда я вхожу.
Сорок пять лет. Высокий — чуть выше метра восьмидесяти пяти. Темноволосый, с сединой на висках — такой вид называют «соль с перцем» и считают привлекательным. Лицо открытое, располагающее. Глаза светло-карие, тёплые. Он улыбается — и улыбка достигает глаз.
Идеально достигает.
Слишком идеально.
— Мара, — говорит он, протягивая руку. — Джеймс. Рад, что вы здесь.
Рукопожатие твёрдое, уверенное. Правая рука — мозоль на мизинце, значит, играет на гитаре или ракетку держит неправильно. Часы — Patek Philippe, цена как подержанный автомобиль.
— Я тоже, — говорю я.
— Садитесь, — говорит он и показывает на место напротив пустого стула. — Милли сейчас спустится. Она знает, что вы приехали.
Я сажусь.
Молчание. Эвелин наливает воду. Джеймс берёт телефон, смотрит на него и убирает.
— Вы впервые в Гринвиче? — спрашивает он.
— Нет, — говорю я. — Я выросла в Коннектикуте.
— Правда? Где?
— В Хартфорде.
— О, — он кивает. — Совсем другая история. Хартфорд — настоящий город. Гринвич — деревня для богатых. — Он смеётся. Эвелин не реагирует.
Я улыбаюсь ровно настолько, насколько нужно.
Шаги на лестнице. Лёгкие, почти бесшумные.
Милли Уитфилд входит в столовую.
Семь лет. Маленькая для своего возраста — тонкая, с прямыми тёмными волосами, подстриженными в каре до подбородка. Кожа светлая. Глаза — тёмно-синие, почти фиолетовые, огромные на маленьком лице.
Она смотрит на меня.
И я понимаю сразу — это другой ребёнок.
Не плохой. Не страшный. Просто — другой.
Большинство семилетних детей при виде незнакомца делают одно из двух: прячутся за родителей или, наоборот, начинают показывать — смотрите, какая я классная. Любопытство или застенчивость, но обязательно одно из двух.
Милли не делает ни того, ни другого.
Она смотрит на меня спокойно. Изучающе. Как взрослый человек смотрит на нового коллегу, оценивая, можно ли доверять.
— Ты Мара, — говорит она. Не вопрос.
— Да, — говорю я.
Она кивает, как будто это подтверждает что-то, и садится на свой стул.
— Привет, — говорю я.
— Привет.
Больше она ничего не говорит.
Рут входит с подносом — пожилая женщина, лет пятидесяти, широкоплечая, в тёмном фартуке. Лицо у неё каменное и доброе одновременно — такое бывает у людей, которые многое пережили и перестали тратить силы на притворство.
— Ростбиф, — объявляет она. — И картошка.
— Спасибо, Рут, — говорит Джеймс.
Рут ставит поднос и уходит. Перед тем как выйти, она смотрит на меня — быстро, в доли секунды. Но этого достаточно. Что-то в её взгляде... предупреждение? Нет, сложнее. Что-то похожее на жалость.
Ужин проходит почти в молчании.
Джеймс пытается поддерживать разговор — спрашивает о моих интересах, о книгах, которые я читала. Я отвечаю коротко, правдиво там, где это безопасно, уклончиво там, где нет. Эвелин почти не говорит. Ест методично, аккуратно. Я вижу по тому, как она держит нож, что она левша — но подписывала документы правой рукой.
Тренировалась. Зачем-то.
Милли не произносит ни слова за весь ужин. Ест маленькими кусочками. Смотрит в тарелку. Но иногда — я это замечаю, потому что в тюрьме ты учишься видеть боковым зрением — иногда поднимает глаза и смотрит на меня.
Внимательно.
Слишком внимательно для ребёнка, который будто бы безразличен к происходящему.
— Милли любит рисовать, — говорит Джеймс. — Правда, Милли?
— Правда, — говорит Милли в тарелку.
— Покажешь Маре свои рисунки?
Пауза. Очень короткая.
— Может быть, — говорит Милли.
После ужина Джеймс предлагает мне посмотреть дом «нормально, без официального тура» — его слова. Я отказываю вежливо. Говорю, что устала с дороги. Это правда и неправда одновременно — я не устала, но мне нужно время в своей комнате. Мне нужно думать.
Я поднимаюсь к себе.
Лежу на кровати — настоящей кровати, с матрасом, который не вдавлен десятилетиями чужих тел — и смотрю в скошенный потолок.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.