Кришан Чандар – Когда пробудились поля. Чинары моих воспоминаний. Рассказы (страница 50)
Гу-гу… Гу-гу! Гу-гу!.. Кукареку! Кукареку! Петухи, голуби, певчие птицы уже приветствовали невесту утра — зарю. Этот птичий гомон, прогнав предутренний сон, заставил меня встрепенуться. Вскочив, я сел, свесив ноги с кровати, и начал протирать глаза.
— Вахид! Вставай, сынок, — Махмуд приехал!
Открыв глаза, я глянул — верно! Мать присела на скамеечку около розового куста, а Махмуд склонился к ее ногам. Я бросился к ним. Мы с братом обнялись.
— Где ты пропадал столько времени? — спросил я.
Махмуд озорно посмотрел на меня и подмигнул. Потом, нагнувшись, стал внимательно разглядывать ярко-красные розы.
— Почти неделю шли проливные дожди. Дорога была закрыта.
Крепко сжав мою руку, он начал сильно раскачивать ее.
Мать чистила овощи и смотрела на нас обоих. В ее глазах сияло два океана слез, но в этих океанах плясали веселые светлячки счастья.
ФЕЛЬДШЕР
Когда я приехал в деревню работать фельдшером, провалившись перед этим на вступительных экзаменах в колледже, мне больше всех приглянулась там Решиман. О ее красоте и изяществе я наслышался еще задолго до своего появления в деревне. Полицейский сержант, узнав о моем намерении ехать работать в Пандор, рассказал мне, что в изумительной по красоте долине Пандора немало мест, которые непременно стоит посмотреть, особенно пруд Лакшманы-джи[20], глубину которого до сих пор не сумели измерить даже англичане, и старый замок джагирдара-сахиба, четырехугольные башни которого золотом сияют на солнце. Правда, сейчас замок в полном запустении и пользуются им лишь, когда джагирдар-сахиб с гостями или его сыновья изволят охотиться в долине Пандора. А взять, к примеру, рощу дикорастущих кислых гранатов, раскинувшуюся в горах к западу от Пандора. В этих же краях — заросли батанга, дикие яблони, алыча, айва и миробалан. Побеги диких роз, словно руки возлюбленной, цепко держат в объятиях эти деревья. Из-под них, будто стыдливо улыбаясь, выглядывают нежные лепестки фиалок. Да, в долине Пандора есть много такого, на что стоит посмотреть.
— И тем не менее, если ты не встретишь там Решиман, — заключил полицейский, — считай, что ты ничего не увидел.
— Неужели? — недоверчиво спросил я.
— Клянусь! — тяжело вздохнув, ответил сержант, вскочил на коня и ускакал.
Я не сомневался в том, что полицейский, как всегда, сильно преувеличивал, и все же мне захотелось поскорее увидеть Решиман. Может, и вправду она такая красивая — настоящая пери? Конечно, не стоит придавать значения россказням полицейских. Для них любая женщина — красавица, будь она хоть из глины слеплена.
Сейчас-то я похож на старого общипанного петуха, который все еще хорохорится. А в те дни я был красив, и статен, и многие даже завидовали мне. Я слыл едва ли не первым красавцем на деревне. У меня было среднее образование, я получал жалованье — целых одиннадцать рупий в месяц, носил белые полотняные брюки, на голове — тюрбан с высоким султаном, на ногах — расшитые серебром башмаки, а лицо украшали длинные усы, круто загнутые — как руль велосипеда. Да, прошло время, когда я старался и мог показать себя. Теперь весна юности обернулась для меня осенней порой.
Эх, друг, что за денечки то были! Видел бы ты меня молодым. Мне очень нравится одно стихотворение Галиба[21]. Постой, постой… Нет, что-то не припомню… В голове вертится… а вспомнить не могу.
Да, так вот: стал я рассказывать тебе о Решиман. Но на чем остановиться?
Рассказать о глазах Решиман, о красоте ее бездонных синих очей? Они напоминали мне два чистых незамутненных озера, расположенных где-то высоко в горах, куда еще не ступала нога человека. Рассказать о нежных губах Решиман, нежных и робких, которые, казалось, сами стыдились своей красоты? О мраморных пальчиках ее белых рук, прекрасных, как бутоны лесной розы? О ее походке, словно Решиман — сама грациозная богиня весны, прилетевшая на крыльях ветра? О ее голосе, сладком, словно звук флейты пастуха, бродящего в сосновом лесу, и нежном, словно журчание холодного родника? Есть одно персидское двустишие, очень подходящее… Никак не вспомню, вертится на языке… Это строки Назири[22], нет, скорее, Араби[23]. До чего ослабела память. Ничего не держится в голове. Я стал забывать теперь, о чем только что говорил. Удивительно! А какая острая память была у меня в молодые годы!
…Вот такой была Решиман, красавица долины Пандора. Была она необычайно красива, и люди приходили издалека, чтобы полюбоваться ею. Каждый день отцу Решиман предлагали выкуп за нее. Давали и пятьсот рупий, и тысячу, и полторы, а один отчаянный парень готов был заплатить даже три тысячи рупий. Но отец ее, казалось, умел отвечать только отказом. Я по крайней мере не знал и не слыхал ни об одном человеке, в сердце которого он оставил бы хоть небольшую надежду. Бог ведает, что было у него на уме. Может, мечтал выдать дочь за какого-нибудь падишаха. Решиман и вправду была достойна шахского дворца.
Я давно уже говорил, что юность — большая беда, а любовь в юности — беда двойная. Как только увидел я Решиман, так сразу и понял, что в мире для меня существует лишь она одна. Я твердо знал, что если мне когда-то и суждено будет жениться, то женюсь я только на Решиман, далее если для этого придется убить ее отца или силой похитить девушку. Не добьюсь ее — стану прожигать жизнь, уничтожу всю ее семью, сожгу деревню, у нее на глазах брошусь с утеса в горный поток, но, пока жив, не допущу, чтобы кто-то женился на Решиман, будь то сам сын джагирдара. В юности ведь человек способен на безрассудные речи и поступки.
Так вот, господин хороший, любовь к Решиман завладела полностью моим сердцем. Мне было уж не до прививок, которые я должен был делать людям. Я гонялся за Решиман, как одержимый. Бывало, пойдет она к роднику набрать воды, а я уж там. Отправится в лес с пастухами, а я тем временем брожу поблизости с ружьишком. В ту пору я неплохо пел. Особенно удавались мне махия — любовные песни. Многим людям мое пение доставляло радость. Говорили даже, что не всякий мираси мог так хорошо исполнить махия. Ушли безвозвратно те золотые деньки. Теперь-то я только и делаю, что раз по десять на день кашляю. Ты вот живешь в городе, прислал бы мне хорошее лекарство. Иначе какой толк от того, что ты живешь в городе?
Да… и однажды это случилось… Возвращался я из соседнего села, где делал прививки от оспы. Был вечер. С запада тянул свежий ветерок. Шел я грустный — ведь целый день не был я в своей деревне и потому не видел Решиман. От печали на сердце я чуть слышно запел:
Тоска сдавила мне душу, глаза затуманились слезами, и мне стало жаль самого себя…
У дороги, неподалеку от деревни, росло большое абрикосовое дерево. Подхожу я ближе к нему и вижу — прислонившись к стволу и явно поджидая кого-то, стоит Решиман. Ее волосы золотыми прядями ниспадали на узкие плечи. Я так и застыл на месте.
Эти мгновения показались мне вечностью. Потом Решиман сказала… нет, проворковала своим нежным сладким голосом:
— Джи, почему вы все время преследуете меня?
— Потому, — ответил я, — что люблю тебя, что не могу жить, не видя тебя.
— Господин, все подруги дразнят меня, — продолжала Решиман. — Это нехорошо, что вы бегаете за мной. Вот стану ругать вас, тогда…
— А разве я запрещаю? Ругай сколько душе угодно. Я же буду слушать тебя, потом соберу твои ругательства, сплету из них гирлянду и повешу себе на шею.
— Я неученая, — ответила Решиман. — Мне не понять ваших речей. Очень прошу вас об одном — перестаньте преследовать меня. Отец сердится. Говорит: «Если мальчишка не возьмется за ум, убью его».
Я склонил перед ней голову:
— Вот моя голова. Отруби ее, если хочешь.
— Да разве я говорила, что хочу вашей смерти? — мягко упрекнула она.
— Я хочу собрать пыль, на которую ступала твоя нога, приложить ее к своему лицу и тут же с твоим именем на устах оставить бренный мир — вот моя единственная мечта, — приложив руку к сердцу, сказал я.
Решиман улыбнулась — не по-девичьи, по-женски. Она оторвала взор от земли и мгновение пристально смотрела на меня. Потом ее ресницы, словно легкие лепестки розы, опустились, и в следующий миг с громким смехом она уже бежала прочь. На бегу она оборачивалась, посматривая на меня.
Какое-то время я стоял недвижно, словно каменное изваяние. Потом припустился вслед за Решиман. Она бежала быстро, как молодая лань. Иногда до моего уха долетал ее звонкий смех. Шаг за шагом расстояние между нами сокращалось.
Я почти настиг ее, но она побежала еще быстрее.
И снова я догонял ее…
— Не смей… Не гонись за мной… Говорю тебе… Нехорошо это…
Я сделал последний рывок, схватил ее, поднял на руки:
— Говори, куда убежишь ты теперь?
— Отпусти. Сейчас же отпусти. Оставь меня, я пойду домой, — просила она чуть слышно.
Остановившись около чинары, я нежно опустил ее на зеленый ковер и сам, переводя дыхание, присел рядом.
— Никуда тебе не убежать от меня. Поняла?! — засмеялся я.
Она молча поправила свои растрепавшиеся волосы.
Мы были теперь далеко от деревни. Вечерняя заря погасла, но еще серебрилась, как нить, прозрачная вода в реке. Лес, покрывающий горы, утонул во мраке спустившейся ночи. Показались редкие звезды.