Кришан Чандар – Когда пробудились поля. Чинары моих воспоминаний. Рассказы (страница 49)
Глинобитный домик, огороженный забором, был почти занесен снегом. Ворота остались открытыми, и Наваз вошел во двор. В темноте едва виднелась хижина, дверь которой была заперта изнутри. Никто не встречал их. Родители Наваза, подумав, что их сын вернется только на следующий день, легли спать. Они и не предполагали, что он решится в такую снежную ночь пройти восемь косов. Из хижины доносился храп. Чхури смотрела на свой новый дом. Он ничем не отличался от ее собственного. И там и здесь был точно такой же двор и жилье — хижина, состоящая из одной комнаты. За исключением дома сельского старосты, все лачуги были такими же. В этих домах жили крестьяне со своими детьми, в них же держали скотину, овец и коз.
Знакомый с детства запах ударил в ноздри Чхури: то был запах коровьего навоза, мочи и дубящихся кож. Да, она была в родном доме!
Наваз осторожно спустил Чхури на землю. Из дома снова послышался храп. Долго стояли они молча, прислонившись к столбу навеса. Потом Наваз тихонько сказал:
— Мы не станем их будить.
Он нагнулся, прошел под навес и, достав из угла кусок кожи, расстелил его на земле. Здесь же в беспорядке валялись сапожные инструменты, тут же спала овца с ягненком. Бросив поверх кожи старое шерстяное одеяло, он разулся и лег. Потом тихонько позвал:
— Иди сюда, Чхури.
Прошло несколько минут. Чхури продолжала стоять, прислонившись к столбу. Потом она медленно нагнулась, сняла ботинки и, обтерев ноги, легла на одеяло. Ее рука гладила мягкую шерсть ягненка. Что-то шевельнулось в сердце Чхури, казалось, лед, сковавший его, растаял, и она заплакала.
— Что с тобой, Чхури? — тревожно спросил Наваз. Он обнял Чхури и вытер ее слезы.
— Вспомнила маму, — проговорила она, всхлипывая.
Рано утром, когда мать Наваза проснулась и вышла во двор, под навесом она увидела своего сына и невестку, они спали, обняв друг друга, как дети.
Под ними была кожа, над их головами сиял месяц, с одной стороны от них лежали сапожные инструменты, с другой — спала овца с ягненком. И если есть на свете бог, то он обязательно присутствовал при этом, и если есть на свете правда и добродетель, то сегодня они тоже были здесь. Слезы умиления навернулись на глаза матери. Сейчас она всей душой стремилась заключить в объятия этих двух невинных, детей, посадить их к себе на колени и приласкать. Великое святое чувство материнской любви охватило ее. Она обвела двор счастливым взглядом и, словно обращаясь к своим несбывшимся надеждам, воскликнула:
— Смотрите, внимательно смотрите! Перед вами два прекрасных цветка земли!
МАТЕРИНСКАЯ ЛЮБОВЬ
Было около двух часов ночи, когда я вдруг открыл глаза. Тонкая пелена облаков скрывала луну. И я услыхал — на соседней кровати всхлипывает мать.
— Что ты, мама?! — испуганно спросил я.
— «Что ты, мама!» — с горьким упреком повторила мать, продолжая всхлипывать. — Стыда у вас нет, ни у отца, ни у сына, вот что! Вырос таким большим, а бога не боишься…
— Да в чем дело в конце концов? — прервал я ее. — Что за плач среди ночи?
Стояло лето. Все мы, кроме отца, спали на веранде. Здоровье его было неважным, он даже летом боялся простудиться и поэтому круглый год спал в доме. Но вот проснулся и он. Слышно было, как затрещала под ним кровать, когда он поворачивался к окну, чтобы спросить:
— В чем дело, Вахид? Отчего плачет мать?
— Откуда я знаю, папа! Плачет и все.
Всхлипывания матери стали громче.
— О чем только вы думаете! — сказала она. — Бог знает, в каком положении сейчас мой мальчик, мой маленький Махмуд, а вы здесь сладко спите. У него там нет никого — ни матери, ни брата, ни сестры, а вы тут похрапываете в уюте, словно вам и думать не о чем… Я только что видела моего маленького Махмуда во сне. Будто лежит он на грязной-прегрязной кровати и мечется в лихорадке. Тело его горячо, как уголь, и он стонет: «Мама!.. Мама!..»
Мать разрыдалась.
Мамин «маленький Махмуд», мой старший брат, учился в Лахоре и собирался стать бакалавром искусств. Он был на третьем курсе. Я уже успел сдать свои экзамены и в мае вернулся домой, а он еще должен был оставаться в раскаленном от жары Лахоре. И вот прошел июнь, а Махмуда все не было. Мать очень тревожилась. Сказать по правде, все мы волновались. Третьего дня мы послали ему телеграмму, а вчера после долгого молчания от Махмуда пришло письмо, очень короткое. Он писал: «Я болен. Малярия. Но уже прошла. Несколько дней здесь идут сильные дожди. Если так у нас, в Лахоре, то что же творится в Исламабаде? Можно ли сейчас проехать в Кашмир? Поскорей напишите, какую дорогу мне выбрать — на Джамму — Банихал-роуд или на Кохала — Ури? Какой путь исправен?»
Подумав, мы послали вторую телеграмму. Хотя действительно шли сильные дожди и обе дороги развезло, но все же путь на Кохала — Ури был надежнее, чем на Банихал-роуд. Так мы ему и посоветовали.
Но теперь, ночью, новая напасть… Сон отца был нарушен. Он сердито сказал:
— Что с ним станется? Ты подымаешь переполох, словно на пожаре. Махмуд не малое дитя. О чем ты беспокоишься? Дети тысяч матерей учатся в Лахоре, живут в общежитиях и благополучно возвращаются домой. Приедет и он. Если утром он выехал из Лахора, к вечеру должен быть уже в Равалпинди. Завтра Кохала и…
Мать перебила его:
— «И!.. И!» Что ты говоришь? А вдруг, не дай бог, лихорадка возобновится, что тогда?..
Мать осеклась. Вытерев глаза, она лишь добавила:
— Закажите мне машину, я поеду в Лахор!
— Ну что с тобой спорить — спать нужно! — сказал отец.
Слышно было, как он перевернулся на другой бок с очевидным намерением заснуть. Сочтя это разумным, закрыл глаза и я. Но ухо мое продолжало улавливать тихие всхлипывания мамы.
Я размышлял, лежа с закрытыми глазами. Что за сердце у матери, и как удивительна ее любовь! Сердце матери, любовь матери — нечто особенное в окружающем нас мире. Может быть, это такая же иллюзия, такой же плод воображения, как и другие наши фантазии? Говорят, основа этой любви животная. Сын — часть материнской плоти, только поэтому мать так его любит. Прав ли Флобер, считая, что все мы наглухо разобщены в этом мире, живем каждый сам для себя?.. Ни у кого нет спутника. Считая кого-то близким, мы в действительности совершенно чужие, неспособные друг друга понять… Вот, например, я — брат Махмуда. В моих жилах течет та же кровь, что и у него. Мы оба любим друг друга и за двадцать лет нашей жизни расставались лишь на короткое время. Но ведь я не волнуюсь так, как мать? Что же, выходит, мы подобны каменным глыбам, или египетским пирамидам, или надписям Ашоки[19] — полны знания, но лишены духа?
Будда сказал, что этот мир — обман, иллюзия. Может быть, но что-то не верится. Откуда возникает это прекрасное чувство — материнская любовь? И разве любовь матери, плачущей хотя бы в одном из уголков земного шара, — разве это обман? Иллюзия? Если жаждешь истины — не поверишь…
— Махмуд. Мой маленький Махмуд… Крошка моя!..
Тихонько всхлипывая, мама причитала и все повторяла имя брата.
Какая старая, знакомая история! Мой уважаемый братец, наверно, все еще в Лахоре и, конечно, развлекается на пирушках, ходит в кино. Или где-нибудь на остановке по дороге в Кашмир сладко спит и видит приятные сны. Вероятно, и малярии-то у него никакой не было — знаю я все эти выдумки брата! Знает и мама, и все-таки плачет. Да, материнская любовь… Одухотворенное чувство. Все-таки в этом большом мире мы не одиноки. Все-таки мы не бесчувственны, подобно камням.
Мне вспомнился рассказ Мопассана, в котором он так горестно описал одиночество. Несчастный Мопассан! Подобно лишенным любви философам, он так и не постиг истинного смысла многих им же самим рассказанных историй любви. Коварство мира направило его мысль по ложному пути. Он писал, что женщины — это вино, красота — это ложь. Мы совершенно не знаем друг друга. Муж и жена, живя годами в любовном союзе, остаются чужими. Два друга встречаются, но каждый раз в новом обличье. Мы все больше отходим друг от друга. Человеческая любовь — только обман… Женщина у Мопассана отождествляется со смертью.
Открыв глаза, я посмотрел на маму. Она так и уснула в слезах. Щеки ее были мокры, и в уголках прикрытых век блестела влага. Разве мама — это смерть? И разве материнская любовь действительно так страшна? Вероятно, Мопассан ошибался. Должно быть, записывая эти строки, он забыл о своей любящей матери, забыл ее милые колыбельные песни, ее ласковые шлепки, когда он, еще малышом, пищал, прижимаясь к ее груди. Человеческая любовь — только обман? Наверное, он при этом не вспомнил поцелуя своей матери, когда она обняла его, уже взрослого, погладила его большую голову. Забыл, как тревожилась мать после его отъезда из города, как по вечерам все смотрела на дорогу, поджидая его… Как каждую его ошибку называла детским промахом и даже каждый его проступок считала добрым делом… Нет, в этом мире мы не одни… С нами всегда мать. То одиночество, на которое сетует Мопассан, те страхи, которые нас преследуют в гуле и сутолоке жизни, мгновенно исчезают в объятиях матери. В материнской любви заключено такое обаяние и сладость, что в ней гибнут одинокие страхи.
Нет, мы не одни в этом мире. С нами — наша мать. Поистине это так… Но…