Крис Вудинг – Пламенный клинок (страница 31)
Арен при любой возможности помогал ухаживать за ранеными — отчасти из искреннего сострадания, отчасти из желания поддерживать связь с другом. В минуты затишья им удавалось поговорить. С виду Кейд снова сделался прежним — всегда готовый пошутить и посмеяться над собой, дружелюбный и беспечный. Но Арен понимал, что под этой личиной кроется неуверенность и все надежды Кейд возлагает на друга. Арен чувствовал груз ответственности, но ему придавала храбрости мысль, что Кейд снова ему доверяет.
Он ощупью направился к выходу из барака. Окна были закрыты ставнями, и другие узники казались синими тенями, неотличимыми друг от друга в темноте. Некоторые поднимали голову, когда он проходил мимо, но никто не заговорил с Ареном и не попытался его остановить. Уже не в первый раз он выбирался наружу после отбоя по своим тайным делам.
Бараки не запирались. Капитан Хассан ввел простое правило: всякий, кого после отбоя поймают на улице без пропуска, утром отправится на съедение костоголовым псам. Для большинства это был веский довод, чтобы не показываться наружу.
Арен слышал, что некоторые узники подделывают пропуска, но ему такое не по силам. Остается соблюдать осторожность.
Туман был не таким густым, но темнота стояла полная. Осторожно и торопливо, прижимаясь к стенам бараков, Арен скользил сквозь жутковатую мглу в направлении кладбища. Пришел черед разобраться с призраком.
«Не с призраком, — мысленно поправил себя Арен. — Мертвые мертвы и обратно не возвращаются. Это просто мальчик».
Мальчик, который два года, а то и больше в одиночку выживает за оградой, среди могил. Проще поверить, что Оборвыш — потусторонняя тень, но Арен не верил подобному вздору. И все-таки боялся.
Среди клубящегося тумана трудно было полагаться на собственные глаза, и Арену всюду мерещилось какое-то движение. Он постарался дышать ровно и прислушался. Стояла тишина, лишь кровь стучала у него в ушах.
Безмолвие нарушил скрип кожи.
Арен заглянул за угол. Звук повторился, уже ближе. Его источник явно двигался в сторону Арена. Внезапно сквозь мглу что-то сверкнуло, и тени зашевелились. Из-за угла вышел стражник с фонарем; Арен в страхе прижался к стене и затих. Стражник прошел в нескольких футах от него, и Арен, к собственному удивлению, остался незамеченным.
Он не шевелился, покуда скрип кожаной амуниции стражника не растаял в тишине. Только тогда он осмелился покинуть укрытие и продолжить путь.
«Живой я им не дамся, — пообещал себе Арен. — Сам брошусь на их мечи». Но пропасть между намерением и действием всегда шире, чем кажется, и он сомневался, хватит ли у него храбрости.
Вскоре он добрался до пустоши между бараками и кладбищем и двинулся через нее. На этот раз, когда строения скрылись из виду, у Арена не возникло прежнего цепкого страха, и через кладбищенскую ограду он перелез с чувством некоторого удовлетворения.
Оказавшись среди могил, он почувствовал себя увереннее. Стражники не ходили дозором по кладбищу: легко можно подвернуть лодыжку на неровной земле или свалиться в яму среди тумана, а по ночам вроде нынешней даже здравомыслящих кроданцев пробирал страх перед сверхъестественным.
Арен крадучись направился к середине кладбища. Там он сел, привалившись спиной к высокому надгробию.
«Вот я и на месте», — подумал он.
Кейд однажды рассказал ему про кровавую кобылу, призрачную лошадь с заостренными зубами и лезвиями вместо копыт, которая околдовывает путников, гарцуя перед ними. Зачарованные путники садятся на нее верхом, и она во весь опор несет их через леса, потом сбрасывает с утеса или топит в реке, после чего пожирает. То было чисто оссианское сказание, но Кейд ради Арена перелицевал его на кроданский манер. В нем говорилось, как один хитроумный охотник разузнал, что кровавую кобылу можно подманить и укротить пением девственницы. Для этого он призвал свою дочь, однако охотнику было невдомек, что та уже не столь девственна, как утверждает, и все кончилось плачевно.
Никаких кровавых кобыл здесь не водится, размышлял Арен, но сард вполне настоящий, а их любовь к музыке всем известна. Он вспомнил тревожную мелодию, которую напевал Оборвыш при их первой встрече. Теперь настал его черед.
Он сделал глубокий вдох, усмиряя дрожь, и запел тихим тонким голосом.
Няни и наставники научили его кроданским маршам и гимнам во славу Вышнего, но здесь они были неуместны. Поэтому Арен выбрал оссианскую песню.
Называлась она «Плач скорбящего» и повествовала о горькой утрате любимой, о былых радостях совместной жизни и тихой взаимной привязанности. Неподготовленный слушатель мог бы подумать, что речь в ней ведется от лица обычного человека, потерявшего суженую, но в песне содержались намеки на действительные события. Умершей была Джесса Волчье Сердце, величайшая среди вождей и героев Оссии, а скорбел о ней Морген, ее спутник и сподвижник.
Арен давно не пел, тем более по-оссиански, и первые строки получились неуверенно. К тому же он побаивался, что услышат стражники, и еще сомневался, стоит ли вообще приманивать Оборвыша.
Но вскоре его голос окреп, Арен зажмурился и целиком предался музыке. Закончив песню, Арен открыл глаза, и сердце чуть не выпрыгнуло у него из груди. Перед ним, наполовину заслоненный надгробием, стоял Оборвыш, пронзая мглу зелеными глазами.
У Арена пересохло во рту, но он не шевельнулся.
— Ты не призрак, — произнес наконец мальчишка по-оссиански, но с сильным акцентом.
— Ты тоже, — откликнулся Арен, и чары мигом разрушились. Это всего лишь мальчишка. Бояться нечего.
В тумане треснула ветка, и кто-то приглушенно выругался по-кродански. Мальчишка испуганно вздрогнул, потом повернулся к Арену.
— Пойдем, — поспешно бросил он.
Второго приглашения Арену не понадобилось. На кладбище нагрянули кроданские стражники! Он вскочил, и они с Оборвышем скрылись в тумане.
Мальчишка провел Арена через могилы к подножию утесов, где росли, переплетаясь, хвойные кустарники и дикий лозняк. Там он отвел в сторону низкую ветку и юркнул в узкий прогал, куда Арен еле втиснулся.
Исцарапав руки и изорвав одежду, юноша наконец очутился в тесной впадине между зарослями и утесами. В нос ударил запах застарелого пота и плесени, исходивший от Оборвыша.
Мальчишка дружелюбно ухватил Арена за запястье:
— Идем!
И спиной вперед полез в почти незаметную расщелину, словно паук, таща Арена за собой; тот, согнувшись в три погибели, пустился следом. Мимоходом он приметил краем глаза рисунок на скале странный, затейливый символ, хитросплетение изогнутых и прямых линий. Даже когда они миновали изображение, оно несколько времени маячило у него перед глазами — такое бывает после того, как посмотришь на солнце.
— Идем, идем! — повторял мальчишка. Арен ощупью пробирался за ним. Вдруг он отпрянул: по лицу задела грубая занавесь, заслонявшая путь. Мальчишка отодвинул ее в сторону и повел гостя дальше.
— Идем. Осторожный будь.
«Неужели он что-то видит?» — удивился Арен. Вряд ли: темнота стояла полная. Мальчишка просто хорошо знал эти места, как слепой знает собственный дом.
— Стой, — сказал мальчишка, и Арен повиновался.
Стукнул кремень, вспыхнула искра. Затеплился фитиль ржавой лампы, пространство наполнилось успокаивающим свечением. Они были в тесной пещере, где с трудом можно было распрямиться; вокруг царил беспорядок: кучи мусора и старого хлама, разбросанная одежда, окровавленные черные перья. Сбоку неуклюже громоздился ворох заплесневелых одеял, похожий на гнездо. На скальном выступе, словно безделушки на каминной полке, были разложены мальчишкины богатства: монеты, кольцо, пригоршня зубов, несколько отсыревших сигар. В ямке неподалеку виднелась груда круглых камешков: снаряды для пращи.
Мальчишка присел на корточки, почесал грязный затылок и робко улыбнулся Арену.
— Эйфанн, — сказал он, хлопнув себя по груди.
— Арен, — ответил юноша и повторил его движение. — Давно ты здесь?
Эйфанн пожал плечами.
— Когда других брали, меня не видели, — пояснил он. Говорил он певуче, как все сарды.
— Ты спрятался?
Эйфанн помотал головой, на осунувшееся лицо упали грязные лохмы.
— Я сделал, чтобы не видели. — Он снова хлопнул себя по груди: —
Арен не знал этого слова и не был уверен, что мальчишка понял вопрос, поэтому в выяснения углубляться не стал.
— Мне нравится твоя пещера, — сказал он. Не понимая, как вести себя дальше, он решил держаться дружелюбнее.
Эйфанн усмехнулся, обнажив побуревшие зубы.
— А мне нравится твоя песня.
Арен внимательно оглядел его. Тощий, кожа да кости, темноволосый, мальчишка улыбался ему в отблесках лампы. Задним числом до Арена дошло, что свет можно заметить снаружи, но, оглянувшись, он обнаружил, что вход завешен, и вспомнил полотно, задевшее его по лицу, когда они шли сюда.
— Безопасно, — сказал Эйфанн, уловив его мысли. — Кроданцев нет.
— А как… — Арен пытался выразиться поделикатнее. — Как ты здесь выжил?
Эйфанн скорчил гримасу, оставшуюся для Арена непонятной: чисто сардское выражение лица, ничего не говорящее постороннему.
— Люди теряют вещи. Я нахожу. Когда могу, краду. — Он изобразил, как мечет камень из пращи. — Вороны.
Арен взглянул на предметы, собранные Эйфанном, и невольно задался вопросом, не принадлежали ли эти сигары сначала ему, а потом Грабу.