Крис Велрайт – Ценный груз (страница 10)

— Ты просто хочешь, чтобы я чувствовал себя хуже, чем я есть.

— То есть предположить, что я пытаюсь избавить тебя от предрассудков насчет важности быть хорошим, ты не задумываешься?

— Не мерь свое представление о морали по моим ценностям.

Мингли громко и заразительно засмеялся.

— Вот поэтому я вас, достопочтенный, никогда и не оставлю! Вы развеиваете мою тоску своим упрямством и однобоким взглядом, — Мингли, ни секунды не задумываясь, протянул руку к кружке с холодным чаем, что заказал себе Дэмин, и с наслаждением выпил добрую половину. Господин даже не успел возмутиться должным образом, — Сам посуди, кому как не людям лучше прочих знать, каково это мерить всех и вся по своим идеалам и требовать жить по их же правилам? Будто вы на этой земле первые и неповторимые.

— Я не намерен обсуждать с демоном значимость людских жизней и достижений нашей расы.

— Ну и напрасно, — серьезно сказал Мингли, — так и останешься слепым, как новорожденный котенок.

Дэмин нахмурился, он не любил, когда его выставляли недостойным и глупым.

— Не сдвигай брови, — улыбнулся Мингли, — если ты оступишься, я тебя вытяну за шиворот.

— Для чего только боги вас создали… — Прошептал Дэмин, уставший от бесконечных пререканий со своим же мечником.

— Чтобы вы, люди, не зазнавались.

— Для вас мы — лишь инструмент для злобных развлечений, — Дэмин запустил тонкие пальцы в поясной кисет, и отсчитав нужную сумму, положил ее на деревянную стойку.

Мингли отложил столовые приборы и серьезно посмотрел на своего господина. Карие глаза с желтым узором, расходившимся сетью от черного зрачка, внезапно показались Дэмину жуткими и неестественно пронзительными, словно он столкнулся взглядом с диким горным котом, который сейчас обдумывает, как с ним следует поступить. Они, бесспорно, принадлежали демону, пусть и скрытому в человеческом теле. И этот факт вдруг стал столь явственным, что молодой господин не смог выдержать взгляда своего мечника.

— Ты встретил здесь хоть одного демона до меня? — голос Мингли был спокойным, как обманчивое затишье перед надвигающейся бурей.

— Нет, — Дэмин задумался, — никогда не размышлял об этом. Действительно, почему же я не сталкивался с твоими сородичами? В городах разве не самое лучшее место, чтобы пакостить?

— Потому что вы — самые эгоистичные создания. Думаете, что весь мир крутится вокруг вас? Сущие дети. У нас своя жизнь, у вас своя. Считаете, нам нечем развлечься, кроме как наблюдать за вашими страстями? — в голосе Мингли проскальзывала какая-то странная затаенная обида или, может быть, то было чувство огорчения на высказанные Дэмином слова о демонах? — Возможно, молодым духам или юным демонам еще будет интересно развлекаться над вашим братом, но только лишь в виде шалостей, которыми страдают человеческие дети или студенты. Взрослым демонам нет никакого дела до вашей жизни.

— А тебе много лет? — Дэмин только сейчас понял, что человеческое обличие вводило его в заблуждение и он никогда не задумывался о столь важной детали.

— Достаточно, чтобы потерять всякий интерес к людским делам, — покривил душой Мингли.

— Тогда почему же ты оказался в той ситуации, которая привела нас к знакомству?

— Ну…. Иногда все-таки приходится прибегать к некоторому взаимодействую с вами, — уклончиво протянул демон, — и, как видишь, ничего хорошего вы обычно нам не приносите. Любые существа предпочитают лишний раз не сталкиваться с людьми, потому что от вас одни только беды!

Подобное заявление, сказанное с абсолютной серьезностью и в сердцах, порядком удивило Дэмина. Всю обратную дорогу до здания суда он пребывал в раздумьях о том, как так могло получиться, что демоны считали людей не меньшей напастью, чем те думали о них?

Глава восьмая

Восседавшие на стульях ответчики больше напоминали присутствующих родственников на похоронах человека, который лишил их наследства. Престарелая госпожа, потерявшая дочь, по-прежнему была бледна. Узнав от служанки о том, что более богатый и перспективный жених был упущен, она то и дело бросала гневные взгляды на господина Лина — виновника ее горя. Тот, в свою очередь, всем видом показывал жуткое раздражение. Скрестив руки на груди и уставившись взглядом в пол, он еле сдерживал гнев на служанку, которая опорочила его доброе имя. Девушка лишь злорадно ухмылялась, наслаждаясь страданиями господина. Единственный, кто окончательно запутался и переживал больше остальных о том, что дело приобрело совсем иной оборот, был портовый работник, который рассчитывал, что через суд получит свои десять серебряников. Теперь же он был совсем не рад, что обратился с этим к судье, так как простое прошение приобрело скверный оборот и не сулило ничего хорошего.

Конюх, — пожилой мужчина, чью голову, подобно горным пикам, покрыло белым снегом седины, — входил в зал неспешным, свойственным всем людям в возрасте шагом. Он дожил до тех лет, когда взор уже не потрясают огромные колонады и высокие потолки величественных строений Синторы, когда чиновники не страшат, а бандиты кажутся простыми расшалившимися мальчишками. Годы брали свое: отнимая физические силы, чувство новизны и желание перемен в жизни, даруя взамен крепкую порцию равнодушия к тому, что происходило в мире и родной провинции. Стоя одной ногой на пороге чертогов Диликтаса, — кровавого бога смерти и человеческого безумия, — любой либо смиряется с неизбежным и приобретает философский взгляд на все происходящее, либо страшится грядущего и пополняет ряды городских сумасшедших.

Дэмин ощутил неловкость оттого, что в таком шикарном и богато украшенном зале не предназначалось сидячих мест для тех, кто несет ответ перед судьей. Таковы правила, и они должны быть едины для всех. Но сейчас молодой господин чувствовал неуместность такого строгого порядка перед видом немощного старика. Он махнул рукой одному из стражей и приказал предоставить ответчику стул.

Конюх вежливо поприветствовал судью, не забыв поклониться настолько низко, насколько могла позволить его старая спина, и с благодарностью сел на выставленный для него стул. Выглядеть при этом он стал не менее неуместно в глазах Демина, чем если бы стоял. Все эти громадные колонны, украшенные богами, высокий купол крыши и помпезность до блеска начищенного пола вдруг резко показалась какой-то ущербной и вычурной на фоне темных, наполненных мудростью и добротой глаз конюха. Судья украдкой посмотрел в сторону Мингли, словно пытаясь понять, ощущает ли нечто подобное демон, но тот был больше поглощен процессом переваривания обеда, чем сложившейся неловкой атмосферой.

Уже зная, зачем его сюда привели, конюх без долгих прелюдий и разъяснений ситуации дела приступил к рассказу:

— Прежде чем я начну, — голос старика был наполнен теплотой, будто он сидел не в зале, суда обращаясь к судье, а за костром после дневных работ в поле, в кругу своих внуков, готовый поведать им очередную сказку или легенду, — хочу сразу сказать о том, что скрывать и лукавить мне не имеет смысла, так как я стар и скоро лишусь своей службы при дворе моей госпожи.

Храбрость и честность старика подкупали Дэмина. Обычно большинство предпочитало в суде говорить как можно меньше, дабы не навлечь на себя лишних проблем. А вот Мингли посчитал, что все дело не в силе духа, а в законодательстве Синторы. Ему часто приходилось слышать, как его господин перечитывает законы, и в одном из них значилось, что старики, достигшие семидесяти лет, награждались правом не нести наказание за легкие проступки и освобождались от жестких мер карательной доктрины, включавшей физические виды истязаний. Разве эта причина нехороша для того, чтобы притвориться, что ты праведный человек?

— Я не ропщу на судьбу. Такова жизнь. И я знаю правила этой игры: когда ты перестаешь быть полезен в работе, надобно готовиться к уходу на покой. — Старик глухо вздохнул, наполнив легкие воздухом, как делают только пожилые люди перед тем, как начать рассказывать долгую историю. — Я служу этой семье с девятилетнего возраста, когда еще был жив прежний глава семьи, мудрый и достойный человек. Будучи глупым мальчуганом, однажды я попытался выкрасть у него на рынке кошелек, но был пойман за руку, — рассказчик улыбнулся, и глаза его заволокло воспоминаниями о молодости, когда все краски мира были ярче, а все вкусы даже самой простой еды казались насыщенней, — но господин не отдал меня под суд и не лишил рук или пальцев. Он предложил мне достойный труд в своем поместье. Так я и начал трудиться за плату и в благодарность за прощение моего поступка. Шло время, и на моих глазах выросло новое поколение семьи, — старик вновь тяжело вздохнул, — которое, к сожалению, не приумножило славы семьи или ее достатка, — госпожа, что утеряла дочь, недовольно скривила тонкие губы, заслышав, с какой горечью конюх сокрушался о потомках прежнего господина, — боги также не хотели давать этой семье сыновей, а дочерей забирали хвори, прежде чем те достигали брачного возраста. Не единожды я слышал, как хозяин с хозяйкой сетовали на судьбу, ибо на дочерей приходились большие растраты: одежда, обучение и питание. Но выгоды они не принесли никакой, отправившись невестами к богу смерти. И вот родилась маленькая госпожа, — конюх тепло улыбнулся, — светлый ребенок. Истинный лучик света в этой семье. С детских лет, обладая врожденным кротким нравом и добропорядочностью, маленькая госпожа завоевала любовь всех слуг. Ее доброе сердце всегда открыто чужой беде, и потому любое горе, что падало на плечи других людей, она воспринимала как свое собственное. Не счесть, сколько раз маленькая госпожа вступалась за своих слуг, — конюх засмеялся, озаряясь радостью перед своими воспоминаниями, — и даже за меня слово замолвила, когда я по старости своей проглядел, что конь хромает.