Крис Макдональд – Актер (страница 6)

– Ты его смотрел?

Вопрос Нины вернул меня в реальность.

– Да.

Я глянул в зеркало и увидел себя – таким, каким был в детстве. Нина думала, что моя мать умерла от рака, когда мне было восемь, и о подробностях не допытывалась, хотя явно сгорала от желания узнать больше.

– Давай попробуем, – сказал я.

Нина работала со мной над монологом, помогала применить принципы, которые мы разбирали на занятиях у Джонатана. Я выступил на открытом показе в предпоследнюю неделю учебного года. Воодушевленный верой Нины и проделанной нами работой, я впервые со вступительного экзамена не чувствовал себя под взглядами педагогов новорожденным жирафом и решил, что все прошло хорошо. Когда я закончил, Нина засияла, как Чеширский Кот, брови Несс поползли наверх, а Патрик украдкой показал большой палец и ободряюще улыбнулся.

Джонатан ничего не сказал, Агги ограничилась тем, что посоветовала при первой возможности подойти по поводу моего американского акцента к преподавателю по сценической речи. Всю последнюю неделю я провел в состоянии вязкого ужаса, вздрагивая всякий раз, когда кто-нибудь шел в мою сторону, и ожидая, что сейчас меня похлопают по плечу и попросят зайти к директору. Но волновался я напрасно. Во время летних каникул мы узнали, что трех человек с нашего курса отчислили, но я в их число не вошел. Я был помилован, и все благодаря Нине.

В то лето я начал жить заново. Лондон, иссушенный шестинедельной жарой, от которой побурели парки, где на каждом шагу звучал брит-поп[3], казался мне центром вселенной. Я перебрался в сквот в Лаймхаусе – и в целях экономии, и чтобы лучше соответствовать антиэлитарным ценностям Консерватории, а вместо подработки по выходным в кофейне недалеко от Уимблдон-Коммон начал брать смены в хокстонском пабе, тем самым освободив больше времени на работу над пьесами и общение с Ниной.

Я попробовал сделать нашу экспресс-подготовку взаимной в надежде помочь Нине с ее «актерским блоком». Подбирал для нее трагических персонажей, смотрел с ней тяжелые фильмы, таскал по скандальным выставкам, куда меня приглашали соседи по сквоту. Если она открывала для меня то, что мне следовало знать со школы, то я мог бы открыть для нее то, чему в школе не учат. Я брал ее на рейвы в пустующих ангарах и, будучи знакомым с подобными тусовками по Манчестеру и Лидсу, стал для Нины заступником, проводником в мир скудно освещенных, пропитанных потом помещений, где дергались под музыку угашенные ребята со зрачками на пол-лица. Мы танцевали перед колонками вдвое выше нас на парковках Шордитча и заброшенных складах с заклеенными черной пленкой окнами, и если я видел, что назревает конфликт, то клал руку ей на талию, а она улыбалась, благодарная за защиту.

После рейвов мы добирались домой на ночном автобусе и без сил валились на ее кровать. Нина засыпала быстро, а я лежал без сна и вдыхал аромат ее цитрусового шампуня, погруженный в непривычное умиротворение. Все было целомудренно до неловкости. Я хотел обнять ее, притянуть к себе. Бывало, смотрел на нее, вытянув руки по швам, представлял, как касаюсь ее щеки, губ, но не смел шевельнуть и пальцем. У меня никогда не было отношений с человеком, который дарил мне столько сил и тепла. Она раньше всех обратила на меня внимание, видела в моих неврозах увлекательную задачку, а любой факт обо мне принимала без капли сомнения. Ее присутствие стало для меня священным. Я не мог рисковать. Нам предстояло провести вместе еще два года, и этого было вполне достаточно. Тогда мне хватало того, что есть.

Начало второго курса я встретил с той же мыслью об учебе. Мне позволили остаться. Если работать на совесть и делать что говорят, я перейду на третий курс, а там меня, может быть, приметит какой-нибудь агент, и я получу настоящую работу в театре. Спроси кто шестнадцатилетнего Адама, перед которым маячила перспектива провести следующие пятьдесят лет у конвейера на фабрике «Нестле», он бы вцепился в эту возможность зубами. Но на втором курсе все резко стало куда сложнее.

Консерватория славилась уникальной актерской подготовкой, которая переосмысляла американский метод, требующий максимальной эмоциональной отдачи, и одновременно, в духе русской школы, уделяла огромное внимание сценическому движению. На втором году обучения мы на своем опыте убедились, насколько это непросто. Каждый день у нас были двухчасовые занятия с украинкой Вардой – бывшей балериной, чья работа заключалась в том, чтобы превратить наши тела в эталон силы и гибкости. Варда верила в фей и радовалась пердежу и отрыжке, расценивая их как признак избавления от зажимов, характерных для нас, детей западной культуры, но гоняла нас без жалости, так что мы не раз выбегали из студии посреди занятия, чтобы проблеваться в туалете. С Агги и австралийцем Максом Веберном, который преподавал актерское мастерство, мы работали над отрывками из разных пьес, так что в голове постоянно приходилось держать реплики и мысли шести-семи разных персонажей. А Джонатан начал знакомить нас с некоторыми способами погружения в роль. С его подачи мы бегали вокруг училища перед читкой монологов и обливались ледяной водой. Били себя, щипали, делали друг другу «крапивку». По его словам, некоторые студенты трогали себя во время упражнений, доводя до нужной степени возбуждения, – впрочем, так далеко никто из нас не заходил, по крайней мере на людях. Мы наконец добрались до того этапа обучения, который был мне понятен. Для этого не требовалось читать какие-то книги, вспоминать спектакли, которые видел десять лет назад, и разбираться в мудреной теории русской школы. Доводя себя до физического изнеможения, мы покидали собственное тело, чтобы заглянуть в голову персонажа, понять о нем то, чего нельзя вывести из простых рассуждений. Не то чтобы Джонатан замечал мой энтузиазм.

Похвалы я не ждал – по-моему, Джонатан в нее не верил, – но его равнодушие выбивало из колеи, и я с завистью слушал, как он критикует моих однокурсников. Больше всего доставалось Патрику.

«Танец феи Драже в исполнении Homo erectus», – так Джонатан прокомментировал его монолог Ромео. «Тело атлета, разум… атлета», – в ответ на отрывок из «Жизни Галилея». И хуже всего: «Тебе никогда не достичь правдивости, ты слишком хочешь всем нравиться». С Патриком он обходился куда суровее, чем с остальными, но все понимали, в чем причина такой жестокости: Патрик был достоин, Джонатан видел в нем потенциал, и все его уколы и провокации служили одной цели – сделать его лучше. Патрик встречал критику с затаенной улыбкой, словно Джонатан дружески его подкалывал, а не унижал на глазах у всех. Мы с Ниной после занятий часами анализировали, где и как не оправдали надежд Джонатана, а Патрик балагурил в пабе и угощал всех пивом, словно Джонатан вручил ему медаль.

У Ванессы отношения с Джонатаном были сложные. Оказалось, что Джонатан хорошо знаком с ее отцом Аласдером и даже играл вместе с ним в Бристоле сразу после выпуска: Аласдер окончил Королевскую академию драматического искусства, Джонатан – Консерваторию. Он общался с семьей Ванессы, бывал на праздниках у них дома, на пресс-показах в Вест-Энде, на рождественских вечерах, которые устраивало агентство Аласдера. Ванессу он знал еще девочкой, и, хотя ничем не выделял ее на разборах, между ними чувствовалось напряжение, какая-то скованность. Метод Джонатана подразумевал четко очерченные роли: педагог и студент. Ванесса размывала эту грань, напоминая о существовании прошлого и будущего, когда Джонатан требовал от нас жить здесь и сейчас.

Нина в тот год пошла иным путем. Макс делал с нами творческий проект, суть которого заключалась в том, чтобы представить ряд знаменитых полотен, и Нине досталось «Рождение Венеры». Нина подошла к делу серьезно: покрасилась, купила накладные пряди на заколках, часами работала над мимикой и положением тела. Но стоило ей встать в позу на презентации проекта, как Джонатан поднялся с места и вышел.

– Мы дали тебе знаменитый на весь мир архетип плотской любви, – обрушился на нее Макс после показа, – а ты трусы напялила.

Она пришла в белье, а Боттичелли написал Венеру обнаженной. Нина была безутешна; нам даже в голову не пришло, что ей надо было раздеться. После того случая она решила, что жребий брошен и Джонатан всегда будет считать ее незрелой, поверхностной, неспособной, по любимому выражению учителей, на «полное погружение», и потому с головой ушла в то, что знала: танцы, вокал, занятия с другими педагогами.

К тому времени я перебрался к Нине в Бекслихит; ее родители выделили мне комнату в мансарде. На новогоднем рейве в моем сквоте человек десять забрались на центральный брус, который поддерживал потолок, и крыша обвалилась. Никто особо не пострадал, но, даже если бы нас не выселили, жить там стало невозможно. Нина уговорила меня переехать – я колебался, но Томми и Лив и слышать не хотели ни о каких сквотах. Я стал частью семьи, и это было замечательно, хотя и создавало порой чувство неловкости. Их дом излучал любовь и поддержку – мне и в голову не приходило, что семья может быть такой. В каком-то смысле переезд упростил наши отношения: живя под одной крышей, мы все больше воспринимали друг друга как брата и сестру. Но иногда, после пары лишних банок сидра, я лежал рядом, слушал ее шутки про материнский бефстроганов, и сквозь туман в голове пробивалось невыносимое желание ее обнять. Я ни разу этого не сделал.