Крис Макдональд – Актер (страница 10)

– Это такой окольный способ сказать, что вам все равно?

Джонатан коротко хмыкнул.

– Если друг тебе скажет, что сегодня ты играл замечательно, ты станешь играть лучше завтра? – Он кивнул. Вопрос был не риторический.

– Наверное, нет.

– Но если я скажу правду, не замутненную заботой о твоих чувствах, ты поймешь, над чем тебе нужно работать. И на следующий день зрители увидят нечто более совершенное. Как любил говорить Инграм…

Инграм Дандер и Сан Миккельсен были основателями Консерватории; именно Инграм назначил Джонатана хранителем своего метода. Джонатан часто упоминал его на занятиях как эталон, к которому следует стремиться, и называл себя дружелюбной шиншиллой по сравнению со своим наставником.

– «Друзья тебе враги, а враги – друзья». На днях ты назвал любовью своей жизни театр, а вовсе не Нину.

Я покраснел, сглотнул ком в горле. Его слова смахивали на проверку, но я не знал, какого ответа от меня ожидают.

Джонатан затушил сигарету о подошву и высунул ладонь из-под дерева, проверяя, закончился ли дождь. Напоследок он оглянулся и протянул ко мне руку, едва не коснувшись груди.

– Вашим дипломным спектаклем будет не «Генрих».

– Серьезно?

Джонатан безразлично пожал плечами.

– Я не уверен, что «Генрих» позволит раскрыть весь потенциал нашего… арсенала.

Он кивнул на прощание и вернулся в училище.

Я не знал, что и думать. Еще летом до нас докатились слухи, что в конце года мы будем ставить «Генриха V» – пьесу, словно написанную под Патрика, и это звучало настолько логично, что никто не сомневался, что так оно и будет. Случаи неожиданной смены репертуара нам были известны – странно было то, что Джонатан решил поделиться этим со мной.

– Он уже считает меня жалкой плаксой, и своими героическими замашками ты лучше не делаешь!

Нина злилась на меня всю дорогу до дома.

– Он поступил с тобой как мудак.

– Он со всеми ведет себя как мудак.

– Я не знаю, что это было, я просто… не сдержался.

– Если ты хотел, чтобы тебя заметили, надеюсь, это сработало.

Меня страшно возмущало, что она сделала такой вывод – дескать, я поступил так, чтобы обратить на себя внимание Джонатана, – но спорить я не мог. В тот момент я вообще не думал, что делаю, иначе бы ни за что не решился лезть на рожон. Но, что бы мною ни двигало, порыв рыцарства или бессознательный оппортунизм, у нас с Джонатаном состоялся настоящий разговор. Он принял решение поделиться со мной закрытой информацией, и с момента его ухода из Розового сада меня занимал единственный вопрос: почему? По дороге от станции эти метания навели меня на мысль о завтрашней читке Шекспира.

Я поднялся к себе, снял рубашку и начал читать монолог Эдмунда из «Короля Лира» перед зеркалом. Спотыкался на каждом слове и закончил скорее для порядка, уже понимая: не годится. С новыми знаниями о дипломном спектакле я чувствовал, что ставки высоки как никогда. Тут нужно было что-то эффектное, что-то неожиданное. Я проштудировал полное собрание сочинений, но не увидел ничего подходящего. Спросить у Нины совета я не мог: тогда пришлось бы рассказать ей про «Генриха», а мне, как ни гаденько было это признавать, после стольких месяцев в роли аутсайдера не хотелось делиться своим секретом даже с ней.

Около часа ночи, когда я взялся учить жуткий отрывок из «Тимона Афинского», меня озарило. Спустя несколько часов работы над новым монологом мне пришла еще одна светлая мысль. Я тихонько спустился на второй этаж, прокрался в ванную Лив и Томми и нашел то, что искал. Теперь внимание Джонатана мне было обеспечено.

На следующий день, сидя на галерке в Зале № 1 и слушая однокурсников, я боролся с тошнотой. Завкафедрой сценической речи, Даниэль Васкес, который отвечал за проект, вырядился по случаю еще больше обыкновенного. Фиолетовая рубашка с огромным отложным воротником, брюки с высокой талией, ремень с массивной золотой пряжкой, напоминающий артефакт из храма инков. Он носил исключительно вещи от Джорджо Армани и прокатывал гласные в слове «Джорджо» так, словно облизывал ложку густого йогурта: «Джи-оу-джи-оу». Даниэль мнил себя главным эстетом Консерватории и не стеснялся комментировать нашу внешность с позиций представителей индустрии. Мне доставалось из-за зубов, Нине – из-за состояния кожи: на первом курсе ее на пару недель обсыпало прыщами. Даже Патрик не избежал критики: как-то на занятии Даниэль посетовал на его «кельтский нос картошкой», портящий идеальное во всех прочих отношениях лицо. С другой стороны, тот же Даниэль верил, что египетские пирамиды строили с помощью звуковой левитации, поэтому никто не воспринимал его всерьез.

Патрик выступал передо мной, и, как я ни старался сосредоточиться на своем монологе, сложно было противиться великодушию его принца Хэла, согревающему каждый уголок зала. Казалось, он совсем не прикладывал усилий. Я обожал и презирал его за это. Каждое его выступление напоминало коронацию.

Когда он закончил, все зааплодировали – громче всех Агги, которая встречала каждое выступление Патрика восторженным энтузиазмом. Я встал, сжал кулаки и по стеночке обошел ряды стульев, не смея поднять глаза на Джонатана. Запрыгнул на сцену, встал в центре, спиной к зрителям. Под черной краской задника проступали очертания декораций и букв, оставшихся от прошлых постановок; я подумал о тех, кто стоял на этой сцене до меня, о фантастическом наследии, частью которого стал, и повернулся.

Я поднял над головой лезвие из бритвенного набора Томми, так что оно засверкало в свете ламп, и почувствовал, как публика потянулась ко мне, осознав, что у меня в руках. Небрежно прочертил линию через всю ладонь, не доходя до запястья, и стал смотреть, как из пореза потекла кровь.

Агги кашлянула, намереваясь меня прервать; Нина приподнялась с места. Краем глаза я заметил, как Джонатан остановил обеих одним взглядом.

– О, если б этот плотный сгусток мяса растаял, сгинул, изошел росой…

Это был тот самый давний монолог из «Гамлета», в котором Джонатан что-то углядел. Я посмотрел на струйку крови, сжал кулак и, дождавшись, когда наберется побольше, раскрыл ладонь, так что кровь брызнула на сцену. Посреди монолога я поднес лезвие к другому запястью, и зал ахнул, а меня охватило странное чувство, схожее с тем, что бывает от тяжелых наркотиков. Власть над зрителями опьяняла, я едва не терял сознание.

Когда я закончил, аплодировать никто не стал. Я посмотрел на Джонатана, но он сидел с лицом, лишенным всякого выражения, и что-то чиркал у себя в записной книжке. Даниэль торопливо вызвал следующего. На сцене я чувствовал, как зал искрит напряжением от осознания опасности моих действий, но внизу меня окатило волной недовольства. У метода Консерватории были границы, которые нельзя переступать – скажем, пить на сцене настоящий алкоголь, – и, похоже, наносить себе увечья, даже незначительные, было одним из таких запретов. Скорее всего, я прекрасно об этом знал. Агги встретила меня кривой улыбкой, и, глядя на разочарованные лица однокурсников, я понял, что вызвало у них отторжение: не порез и не кровь, а то, что мое выступление было актом отчаяния.

Я сделал это не для них, сказал я себе, возвращаясь на место, я сделал это для Джонатана. Но он даже не посмотрел на меня.

Я сел рядом с Ниной. Она перевернула мою ладонь и начала заматывать порез бинтом из аптечки первой помощи.

– Ну как тебе? – прошептал я.

Она покосилась на меня и тут же отвернулась, покачала головой с глубокой печалью в глазах. Потом взяла мои руки в свои и не выпускала, пока Анна Т. давала свою Виолу.

Была пятница, поэтому после читки мы всей группой пошли в паб. Случившееся никто не обсуждал, но я видел, как на меня поглядывают ребята с первого и второго курса: слухи разнеслись быстро. Однокурсники держались от меня подальше, словно опасались подцепить какую-нибудь болячку. Если не считать насмешливого взгляда Ванессы, сидевшей в дальней части паба, вся двадцать восьмая группа избегала смотреть мне в глаза. Я пил больше, чем следовало, – как всегда, когда сомневался в себе, – и спустя час или около того обратил внимание, что в пабе нет никого из учителей. Обычно они все, за исключением Джонатана, присоединялись к нашим пивным посиделкам в конце недели. Я убедил себя, что их отсутствие связано с моей выходкой. Протиснулся через толпу к выходу, завернул за угол и увидел, что в окнах Церкви горит свет. Учителя все еще были внутри. Я представил, как они сидят в залитой лунным светом учительской на срочном совещании и обсуждают, что со мной делать. Подошла Нина, вытащила из моего кармана пачку сигарет и закурила.

– Меня теперь вышвырнут, Ни?

– Не знаю.

– Но могут, как по-твоему?

– Ты не о том беспокоишься.

Я повернулся к ней – не верилось, что ситуация может быть еще хуже, чем теперь.

– Чем теперь папе резать таблетки, скажи на милость?

Я улыбнулся, не находя в себе сил смеяться.

– Поехали домой, – сказала она и взяла меня под руку. Мы купили в винном магазине пару банок в дорогу и домой вернулись уже порядком захмелевшие.

Вместе почистив зубы, мы пошли в ее комнату, рухнули на кровать и несколько минут молча пялились в потолок.

– А ты сам-то об этом думал когда-нибудь? – наконец спросила она. Ее губы окаймлял тонкий ободок засохшей зубной пасты.