Крис Боджалиан – Бортпроводница (страница 58)

Они догадались, что она работает на ЦРУ, догадались, что она перебежчица.

Шпионы (ей не нравилось так себя называть, чудилась в этом слове некая самовлюбленность, но оно было лучше других, которые подчеркивали смертоносные аспекты ее работы) переходят на сторону врага по разным причинам. Чаще всего потому, что у них нет выбора — они скомпрометированы или их шантажируют и смена команды становится платой за свободу. Или в некоторых случаях — за жизнь.

Причины ее перехода были одновременно и прозаическими, и глубинными. Обосновавшись в Бостоне, Елена смогла более объективно посмотреть на коррупцию, которая распространялась в новой России, как чума. Кроме того, она отказывалась поддаваться той уникальной смеси фатализма и цинизма, которой подвержен ее народ. Она хотела, чтобы новая Россия была лучше, чем прежняя, а это требовало ослабления старой гвардии. Но одного этого было бы недостаточно. Вмешался еще мужчина, выпускник, старше ее на пять лет. Американец. Ей исполнилось 24, она была молодым агентом ФСБ. Она уже никогда не узнает, ухаживал ли он за ней только ради вербовки. Оглядываясь назад, она признавалась себе, что каких-то особых романтических отношений между ними не сложилось. Он всегда отчетливо давал понять, что их не должны видеть вместе на тот случай, если кого-то из них раскроют. Но именно он огорошил ее информацией, что несколько лет назад ее отца скосил не инсульт. Его отравили йодистым метилом, выбрав пестицид по той причине, что смерть походила бы на смерть от инсульта. Это сделали «Казаки». Виктор Оленин. В своем преклонном возрасте отец начал слишком недвусмысленно критиковать президента Российской Федерации. Он сорвался с поводка, стал мешать. Он знал слишком много, чтобы остаться в живых.

Токсин не убил его. Но жизнь в нем еле теплилась.

А тот молодой человек стал профессором политологии в Берлине. Елена прекратила просматривать его страницы в социальных сетях, когда узнала, что его немецкая подружка стала его немецкой женой.

Елена вздохнула. Возможно, доверие Виктора к ней начало ослабевать раньше — до того, как она решила не убивать бортпроводницу. Если так, то когда они усомнились в ее преданности? В ее лояльности? Впрочем, не важно. Главное вот что: они считали, что Елена пощадила Боуден по причинам, значительно более для них неприятным, чем простой гуманизм. Возможно, они планируют убить ее, даже если она разберется с бортпроводницей. Точнее, сразу после того, как она с ней разберется.

И все же, анализируя расстановку шахматных фигур, она приходила к выводу, что убийство Боуден по-прежнему кажется самым целесообразным решением для всех сторон. Она высказала свои соображения куратору, и в Вашингтоне обсуждали, не пора ли вмешаться. Но Елена была агентом, наиболее глубоко внедренным в группу «Казаки», и единственным человеком, знающим, чем занимается Виктор Оленин. И это имело значение.

А еще ее всем сердцем тянуло в Сочи. Это был зов крови. Она не готова от этого отказаться. Пока не готова.

Насколько она знала, у отца никогда не было безопасного убежища — квартиры в Амстердаме или коттеджа в пригороде Йоханнесбурга, — где он мог бы скрыться в случае чего. Потайной норы с едой, деньгами и комплектом документов, из которой он выбрался бы с новыми крыльями и новой личностью. Но то, что Елена не знала о таком убежище, не означало, что его нет. О таком нельзя рассказывать близким. Ради их же блага. Елена тоже не позаботилась о пристанище и теперь задавалась вопросом, не получится ли так, что юношеский гонор (мне оно не понадобится, я слишком умна, у меня полно друзей в высших сферах) тяпнет ее за задницу.

Она следовала за барменом и бортпроводницей на безопасном расстоянии. Наступили сумерки — самое удобное время для слежки. Более того, по улицам разгуливали туристы, народ искал, где бы поужинать, и если Боуден внезапно обернется, Елена смешается с толпой. Впрочем, маловероятно, что Боуден узнает ее с новым цветом волос. Елена покрасила их специально, поскольку не могла рисковать снова попасться, как в аэропорту.

Она заметила, что бармен и Боуден не касаются друг друга, хотя по-прежнему сохранялась вероятность, что они возвращаются в отель. Однако вместо того, чтобы пройти через парк виллы Боргезе, они неспешно пошли по Виа-ди-Вилла-Руффо. Елена предположила, что по пути они зайдут в ресторан.

Поскольку прогуливались они медленно, Елена тоже была вынуждена плестись, а значит, сносить свист и непрошеные комплименты мужчин, проходивших мимо по тротуару или притормаживавших посреди дороги на своих разноцветных «веспах». Она улыбалась тем, чьи замечания казались наименее оскорбительными — потому что было важно не устраивать сцен — и игнорировала остальных.

На Пьяцца-дель-Пополо, когда парочка прошла мимо чудесной черной кованой ограды высотой в половину человеческого роста и приблизилась к величественному обелиску в центре парка, Елену осенило. Она поняла, зачем Энрико повел Боуден к своему дяде. У Пьеро есть небольшое имение в сельской Тоскане. Наверняка у него есть и охотничья лицензия. Возможно даже, разрешение на скрытное ношение оружия. Энрико повел бортпроводницу к своему дяде, чтобы раздобыть для нее пистолет.

30

— Значит, ты все-таки не разрешишь смешать для тебя идеальный «Негрони»? — спросил Энрико, когда они вошли в лобби отеля, где остановилась Кэсси.

Она непроизвольно огляделась, чтобы проверить, нет ли здесь членов ее экипажа. Никого. Вестибюль был маленьким по сравнению с «Роял финишиан» — скорее гостиная, чем бальный зал, — с низкими потолками и скромным декором. Она приметила фальшивые шпалеры на стенах в стиле Ренессанса и выцветшую кушетку, на которую присела днем.

— Не разрешу, — ответила Кэсси.

Она все-таки бросила тоскливый взгляд в сторону бара, когда они проходили мимо. Слух уловил звон бокалов, смех и музыку, время от времени перекрывавшую звуки вакханалии.

Они поужинали в романтичной траттории, где стены были выложены кирпичом, а зал освещали свечи в кованых канделябрах. Энрико дружил с помощником шеф-повара, и они поели как короли, причем за мизерные деньги. Ровно такую сумму они и могли себе позволить. Кэсси никогда не пробовала настолько вкусный салат «Панцанелла», все помидоры в нем были разных оттенков оранжевого и красного. Энрико сказал, что домашние вина тут великолепны, но Кэсси упорно отказывалась от алкоголя, поэтому воздержался и ее спутник. Она сидела спиной к стене, прихлебывала газированную воду и поглядывала на дверь. Она сама не знала, что высматривает. Она сама не знала, кого высматривает. По правде говоря, она не верила, что Миранда — или кто-то еще — появится в зале ресторана, но после Фьюмичино ей не хотелось сидеть спиной ко входу.

Вечер получился чудесным, несмотря на стоический отказ Кэсси от привычных удовольствий — никакого бухла, никакого секса (ни сейчас, ни в ближайшем будущем). Энрико проводит ее в номер, чтобы отдать пистолет. Фактически она знает о стрелковом оружии больше, чем он. Он не осмелился достать «Беретту» в ресторане, поэтому они договорились, что спрячутся в ее номере. Она отчетливо дала понять, что секса не будет, но знала — он все равно не теряет надежды. Ну конечно, юноша, столь не по годам очаровательный, не привык, чтобы ему отказывали.

Войдя в номер, она увидела, что на стационарном телефоне мигает красная лампочка, и встревожилась не на шутку. Энрико отошел к окну, повернулся к ней спиной и терпеливо застыл в обрамлении штор. Кэсси взяла трубку. Выяснилось, что ей пришло два сообщения.

«Привет, это Макайла. Я только вселяюсь. И как я не додумалась спросить номер твоего мобильника? Хотела убедиться, что у тебя все в порядке. Ты как, в настроении чего-нибудь выпить? Не присоединишься к нам за ужином? Я в семьсот тринадцатом. Сейчас почти пять часов».

Запомнив номер комнаты коллеги, Кэсси прослушала второе сообщение.

«Алло, Кэсси, это снова я, Макайла. Мы встречаемся в лобби в семь тридцать. Приходи, если хочешь. Разумеется, не давлю. Может, отправишь мне СМС, когда проснешься или вернешься в гостиницу?»

Далее следовал номер телефона. Записав его, Кэсси набрала сообщение. Она сожалеет, что не прослушивала автоответчик, сейчас она в своем номере, с ней все в порядке, выходить никуда не хочет и благодарит Макайлу.

— Все о’кей? — спросил Энрико.

— Да. Просто коллега хотела убедиться, что я в своем номере и у меня все нормально.

— Хорошо.

Он взял книжку Толстого, лежавшую на прикроватной тумбочке рядом с гостиничными цифровыми часами.

— Ты читала Карло Леви?

— Нет.

— Почитай, если тебе нравится Толстой. Он прекрасно писал об итальянских крестьянах. О моем народе. Они с Толстым родственные души. «У будущего древняя душа». Если я правильно помню.

— Спасибо. Вряд ли я найду его в киосках при аэропорте.

— Поищи, когда вернешься домой.

Что-то в его тоне навело Кэсси на мысль, что дом может оказаться для нее несбыточной мечтой — гаванью, которую она больше никогда не увидит. И все же Энрико улыбнулся, сел в изножье кровати и похлопал по матрасу, приглашая Кэсси устроиться рядом. Уходя днем из номера, Кэсси не заправила постель. Когда она села, Энрико достал пистолет, отдал его ей и полез в передний карман джинсов за патронами.