Крис Бегли – Следующий апокалипсис. Искусство и наука выживания (страница 36)

Изучая примеры из археологии, мы видим намеки на то, какие качества способствуют выживанию. В разговоре, который состоялся незадолго до пандемии, археолог Крис Пул рассказал мне о своем исследовании упадка древних цивилизаций в Мексике. Он обнаружил, что регионы, проявившие гибкость в процессе самоорганизации, пережили радикальные изменения. Например, области, которые с большей гибкостью подошли к масштабам и расположению централизованного руководства, продержались лучше, чем агломерации, где эти переменные казались более жесткими{129}.

Археологические данные также подтверждают идею о том, что под коллапсом мы часто понимаем разрушение крупных городских поселений или городов. Мы видим, что люди переезжают в менее густонаселенные районы. В какой-то степени это созвучно с мнением сообщества препперов, что города — неподходящее место для переживания последствий катастрофы. Так, во время пандемии города пострадали сильнее, и первоначальная нехватка предметов первой необходимости, таких как туалетная бумага и дезинфицирующее средство для рук, ощущалась там острее.

Итак, мы увидели, как важна гибкость, и заметили тенденцию населения переезжать из городских районов в сельские. Археологические примеры также свидетельствуют о том, что изменения не ощущаются одинаково всем обществом. Археолог Гвинн Хендерсон подчеркнула это во время нашего разговора о предыдущих коллапсах.

— Правители приходят и уходят. Вершина пирамиды срублена, но обычные люди все еще здесь и продолжают заниматься своими делами — едят, живут и размножаются, — отметила она. — Разве не иронично, что история — это о людях, которыми можно пожертвовать? Главы приходят и уходят, а люди всегда на месте.

Ее слова напоминают комментарии Кары Куни о том, что, когда все рушится, люди теряют своих предводителей и им приходится искать новых, но в остальном в их повседневной жизни больше непрерывности, чем разрывов.

Детали, которые мы видим в прошлом и, вероятно, проследим в настоящем или будущем, могут сильно отличаться, потому что системы, в которых мы живем, очень разные. Так, в регионе майя засуха в конце доклассического периода привела к совершенно иным результатам, чем засуха в конце классического периода. Это различие связано с природой систем, в которых жили люди. В 900 году н. э. существовала гораздо более сложная социальная и политическая система, чем восьмьюстами годами ранее. Глядя на сегодняшний день, следует понимать, что мы живем в глобализованном мире с системами, которые сильно отличаются от прежних. На ум приходит несколько ключевых различий.

Первое различие связано с собственностью. Идеи, касающиеся права собственности на землю, меняются в пространстве и времени и, несомненно, отличаются от нашего сегодняшнего представления. Когда я думаю о том, что в случае катастрофы схвачу рюкзак, выбегу из дома и рвану в горы, первое, что приходит на ум, — это как отреагирует владелец земли. Обрадуется ли он наплыву нуждающихся? Или меня расстреляют за незаконное проникновение? Разрыв между сельскими и городскими районами в Соединенных Штатах имеет расовую составляющую, и это может сыграть решающую роль. Сегодняшний переезд из города в сельскую местность в США сильно отличается от того, что происходило на окраине Тикаля, Гватемала, около 1200 лет назад.

Следующее большое отличие — сельскохозяйственная система. Когда мы думаем, как пережить апокалипсис, первая из наших долгосрочных забот — добыча продовольствия. Нынешняя сельскохозяйственная система радикально отличается от любой системы в прошлом. Во-первых, у нас есть монокультурное земледелие, чего раньше никогда не бывало. Во многом это связано с субсидиями фермерским хозяйствам, созданными для стимуляции экспорта. Когда еду в сельскую местность Кентукки, я вижу вокруг кукурузу и соевые бобы, хотя много лет назад здесь выращивали преимущественно табак. Когда я учился в аспирантуре в Чикаго, таким был сельский Иллинойс. Всегда были какие-то «основные» культуры, доминирующие в той или иной сельскохозяйственной системе. Тысячу лет назад в Иллинойсе вы бы увидели преимущественно кукурузу. Также там было развито садоводство и мелкомасштабное сельское хозяйство. Во время пандемии мы в какой-то степени стали свидетелями возрождения популярности садоводства. Однако в целом у нас сейчас совершенно иной способ выращивания продуктов питания, чем мы видим в истории. Это, безусловно, повлияет на нашу реакцию на катастрофу.

Следующее большое различие касается того, кто именно занимается сельским хозяйством. Расцвет промышленного сельского хозяйства и упадок семейного фермерства изменили степень присутствия в данной сфере. В одних регионах этот сдвиг значительнее, чем в других, однако подобная тенденция наблюдается во всем мире на протяжении десятилетий. Стоит отметить несколько важных последствий. Одно из них касается того, кому принадлежит земля и кто будет иметь к ней доступ в случае чрезвычайной ситуации. После коллапса промышленники могут потерять контроль, и доступ к земле откроется всем. Однако возможно и обратное: могущественные организации перекроют доступ к своей земле и переезд из города в сельскую местность уже не будет иметь своих преимуществ. Там будет негде остановиться, и не будет свободной земли, которую можно возделывать.

В случае катастрофы особенно важным окажется отсутствие у большинства людей опыта в области ведения сельского хозяйства. За короткое время можно овладеть основными навыками в любой сфере. Например, я довольно быстро могу обучиться сварке, однако уровень моей компетентности будет невысок. Точно так же я могу набираться знаний и учиться сажать и выращивать сельскохозяйственные культуры. Однако очевидно, что существует огромная разница между тем, что я произведу с помощью таких знаний, и тем, что вырастит тот, кто занимался сельским хозяйством всю жизнь. Это напоминает мне о дайвинге, к которому я прибегаю во время археологических исследований. В большинстве случаев погружение с аквалангом — это вдох, выдох и бесконечное повторение этого процесса. Все очень просто. Вы снижаете частоту сердечных сокращений и используете как можно меньше энергии, а имеющееся у вас снаряжение помогает плыть. И вы плывете, слегка отталкиваетесь и дышите. В большинстве случаев — проще некуда. Но все меняется в тот момент, когда что-то начинает идти не так. Тогда решающее значение приобретают ваша подготовка и знания; вы боретесь с паникой, и все зависит от вашей опытности. В конце концов это может быть вопрос жизни и смерти. Аналогичным образом при хорошем раскладе сельское хозяйство — это легко, хотя и требует больших трудозатрат. Но умение справляться со сложностями приходит только с опытом.

В развивающихся странах в сельскохозяйственном производстве занято до 80 % населения. В развитых странах этот показатель ниже 5 %{130}. Например, в Соединенных Штатах это примерно 1,5 %. То есть большинство людей, включая меня, не имеют опыта выращивания продуктов питания в масштабах, достаточных для выживания. Я не умею собирать урожай и хранить сельскохозяйственную продукцию, не умею выбирать семена для следующего урожая и не знаю, какие формы рельефа лучше всего подходят для определенных культур. А теперь представьте себе опытного фермера — и вы поймете, что у него будет совершенно иной результат. Археология показывает, что в доиндустриальные времена гораздо более высокий процент населения был большую часть жизни непосредственно занят в сельском хозяйстве, а уровню их компетентности мы сейчас можем лишь позавидовать.

Последнее значительное и, возможно, самое очевидное различие — это численность населения планеты. Сегодня на Земле живет почти 8 млрд человек. Для сравнения, в XVI веке в мире насчитывалось менее 500 млн. Какой бы период я ни изучал в своих археологических исследованиях, тогда Землю населяло менее одной пятнадцатой ее нынешнего населения, или около 7 %. На мой взгляд, это будет иметь существенное значение. Одно из критических замечаний в адрес определенных направлений движения выживальщиков и всего менталитета касается того, в какой степени людям удастся найти пищу при отсутствии сельского хозяйства. Мы знаем, что последние 3 тыс. лет (а в некоторых регионах — более 12 тыс. лет) большинство людей жило земледелием. Этот переход от охоты и собирательства к сельскому хозяйству был для популяции непростым. Маршал Салинс, один из моих профессоров в Чикагском университете, сравнивал образ жизни охотников и собирателей с образом жизни земледельцев{131}. Он отметил, что современным охотникам и собирателям, живущим в суровых, непригодных для сельского хозяйства регионах, таких как пустыни или Арктика, для удовлетворения насущных потребностей достаточно работать менее 15 часов в неделю. Критика его отчета ставит под сомнение эти цифры и используемые концепции, такие как достаток{132}. Сравните эту оценку, даже если вы удвоите ее, с количеством времени, которое фермеры уделяют сельскохозяйственной деятельности в неделю. С точки зрения временных затрат и усилий я понимаю, почему люди сопротивляются переходу к сельскому хозяйству. У него есть и ряд преимуществ, в том числе безопасность, благодаря выращиванию большего объема продуктов, чем нужно, возможностям хранения и, вероятно, безопасности проживания в одном месте. Охотники и собиратели в какой-то степени тоже выращивали растения. В конце концов, собирательством они обеспечивали свое существование. Вести сельское хозяйство люди не умели, зато знали, как обращаться с растениями. Они начали заниматься сельским хозяйством в дополнение к охоте и собирательству, поскольку плотность населения резко возросла, и пищи не хватало. Интенсивное сельское хозяйство позволяло получить гораздо больше продовольствия, чем охота и собирательство. Как я уже упоминал, большинство людей освоили сельское хозяйство 3 тыс. лет назад, когда население земли составляло менее 10 % от сегодняшней цифры.