Крис Бегли – Следующий апокалипсис. Искусство и наука выживания (страница 21)
Однако порой сложности, от которых мы стремимся избавиться, связаны с другими людьми, включая членов группы, неизвестных или неприятных нам, которых мы не хотим принимать. В некоторых историях, особенно в рассказах о зомби, такого рода уборка дома, выполняемая главными героями, напоминает этническую или расовую чистку. В сюжетах жертвами чистки становятся полностью лишившиеся человеческого достоинства чужаки (зомби), а не человеческие жертвы в реальной жизни. Если взглянуть на общепринятую критику глобализма или на виды реакций на двуязычные знаки, например гнев, который испытывает толпа в отношении закона «говори по-английски в Америке», когда ей приходится нажимать «1» для выбора английского языка, мы увидим, например, сопротивление включению в группу чужаков. Таким образом, эта весенняя уборка — сложный процесс. Более уродливая сторона импульса к упрощению и очищению не озвучена, но очевидна: устранить «чужого». Подобные настроения мы наблюдаем в разных сюжетах, иногда такие действия представляются необходимым разрушением, за которым последует восстановление. Я видел это в конце третьего сезона популярного телесериала «Мир Дикого Запада», первые серии которого вышли в 2016 году. В нем апокалипсис, вдохновленный и спланированный «хозяевами» (искусственными людьми) для уничтожения управлявших ими людей, впоследствии был описан как необходимое условие для того, чтобы начать все с чистого листа и произвести что-то лучшее. Сюжет очищения привлекателен, но мы сразу осознаем, что у такой концепции есть и уродливая сторона. Весенняя уборка превращается в весеннюю чистку.
Похожим на эту историю уборки дома является популярный сюжет выбора своей группы после коллапса (все эти фантазии накладываются друг на друга). Эта вариация темы упрощения встречается во множестве историй, но особенно отчетливо видна в рассказах о людях, которые подготовились к катастрофе и теперь справляются с апокалиптическим событием вместе с группой избранных. Таким представляет себе апокалипсис сообщество выживальщиков. Этот сюжет использован в «Молоте Люцифера» (когда группы выживших выбирают, кого им принимать, а кого нет), в «Ходячих мертвецах» (только определенные люди принимаются в группу в сообществах выживших, таких как Вудбери) и в бесчисленном множестве других. Создание лагеря, в который мы допускаем только избранных, возможно, является наиболее очевидным примером такой тенденции. Однако мы наблюдаем это и во многих других отношениях.
Иногда мы впускаем в нашу группу тех, кто обладает какими-то особыми навыками. То есть критерием отбора является способность приносить пользу. Именно такое отношение я заметил у оратора на шоу, посвященном оружию и выживанию, которое я посетил в Луисвилле. Один из выступавших упомянул о том, что у него и его группы готов лагерь, который открыт в случае катастрофы для всех. Он дал инструкции, как туда добраться, и объяснил, что на дороге нас встретят сотрудники его службы и проверят на предмет полезности. Чтобы тебя приняли, ты должен обладать каким-нибудь ценным навыком. Это, конечно, относится к идее о том, что каждый должен взять на себя ответственность в случае катастрофы. Разумеется, проверка не основана на наборе неопровержимых критериев. Оцениваемые навыки или ожидаемое поведение дают возможность влиять на состав группы. Определенными навыками, скорее всего, будут обладать определенные группы людей. Если бы я установил правило, что в моей группе люди должны уметь ловко пользоваться мачете и знать, как нагружать вьючное животное, я мог бы гарантировать, что этим требованиям будут соответствовать только люди из определенных регионов развивающегося мира. Конечно, это работает не так. Доведенный до логического завершения, этот акцент на способности принести пользу напоминает мне концепцию «бесполезного едока» из антиутопического сериала на тему альтернативной истории «Человек в высоком замке», в котором Вторую мировую войну выиграли Германия и Япония. Этим термином обозначались люди, которые не вносили в развитие Рейха приемлемого вклада. Что-то похожее присутствует и в некоторых рассказах, стоит лишь слегка копнуть.
Тесты на полезность являются частью нашего видения апокалиптического будущего как процесса выбора группы, людей, с которыми вы переживете катастрофу и дальнейший процесс восстановления. Иногда вопрос ставится крайне прямо:
— Я в шутку спросила, возьмут ли они меня к себе, когда придет время, — вспоминает она. — Они серьезно посмотрели на меня и сказали: «А чем ты можешь быть полезна? Освежевать оленя сможешь? А подстрелить кроликов? У тебя есть какие-нибудь навыки?»
Таким образом, ответ на вопрос Ритценхофф «Возьмете ли вы меня к себе?» напрямую зависел от того, окажется ли она полезна этой группе. Карен ответила своей соседке:
— Я умею разговаривать, преподавать, петь и рисовать. Вам такие, как я, понадобятся?
Мои милые соседи меня отшили. По-видимому, они не читали «Станцию одиннадцать», где в основе истории лежат художественные устремления, а выживание человеческой культуры не менее важно, чем выживание людей.
Разумеется, этот критерий полезности субъективен. Полезные навыки ценятся, но этой концепцией можно манипулировать, чтобы гарантировать отбор определенного типа людей. Что было бы, если бы Ритценхофф ответила, что не умеет охотиться, зато умеет извлекать полезные продукты из отходов? Сочли бы этот навык полезным? А что если бы она умела взламывать замки и проникать в любые места? Оба этих навыка несут непосредственную пользу для выживания, но могут быть отвергнуты, поскольку связаны с определенными группами, такими как бездомные (в случае сбора и перебирания мусора) или воры (проникновение в чужие помещения). Возможно, каких-то людей, например грабителей, стоит избегать. В остальных же случаях это становится удобным предлогом выразить наши предубеждения.
Иногда наше представление о полезности ограничено. Так, в примере Ритценхофф преподавание, пение и рисование не оценили. Во время локдаунов, связанных с эпидемией Covid-19, мы увидели важность «несущественных» вещей, таких как искусство и эстетика, занимающих центральное место в нашей жизни, и произвели переоценку фильмов, музыки и живых разговоров. Иногда полезность умений не так очевидна, как, например, навык охотника. Что если человек умеет организовывать людей, выступая в качестве политика или главаря уличной банды? Когда мы задаемся вопросом о причинах принятия определенных способностей и отказа от других, мы видим, что это не беспристрастный тест на полезность. Это отражает, кого люди хотят видеть рядом и кем они желают стать. Многие из навыков связаны с сельской жизнью: в Соединенных Штатах и других местах это влечет за собой скрытую предвзятость в отношении расы, уровня образования и политической принадлежности отдельных лиц, поскольку разделение на сельскую/городскую местность отражает различия в этих других характерных признаках.
Когда мы выбираем свою группу, мы можем добиться упрощения, что не всегда позитивно. В своих фантазиях мы часто помещаем главных героев в определенные условия, чтобы избежать беспорядка, дискомфорта и трудностей продвижения в запутанной и текучей реальности. Так, мультикультурализм или повышенный уровень инклюзивности и разнообразия могут вызвать страх перед перемещением или раздражение из-за необходимости принимать людей, не принадлежащих вашей группе. Такие чувства редко проявляются в виде откровенно расистских или фанатичных высказываний. Скорее радостное принятие определенного происхождения или дань уважения служат косвенными мерами для отсеивания других. Когда люди с радостью принимают в свою группу тех, кто умеет охотиться, рыбачить и заниматься сельским хозяйством, и создают сюжет, в котором эти навыки позволяют пережить катастрофу (настроения типа «деревенский парень везде выживет»), они тем самым защищают белизну группы, поскольку мы ассоциируем данный образ жизни с белой сельской Америкой. В сельской Америке много цветных жителей, в том числе иммигрантов с ярко выраженным сельскохозяйственным прошлым, но наши стереотипы не позволяют включать их в свою группу. Это также отражает дихотомию между городом и деревней, которую мы наблюдаем во многих из этих фантазий, когда городские районы считаются проблемными и населенными неподготовленными людьми, в то время как сельские порождают людей с «реальными» навыками и врожденными преимуществами выживания из-за опыта и умения обращаться с миром природы. Разделение города и деревни также несет в себе расовый подтекст. Когда я учился в колледже в Лексингтоне, услышал, как мать одноклассника сказала, что другой ученик родом «из Луисвилла», крупнейшего города Кентукки. Однако я понял, что она использовала это выражение как эвфемизм для обозначения афроамериканца. Подобные эвфемизмы, такие как «городской» или «из центра», позволяют людям говорить о расе, не высказываясь напрямую и как бы оставаясь в стороне. Аналогичным образом некоторые характеристики сельского американского воспитания ассоциируются с белизной, так же как музыка кантри является символом «белой деревни». Здесь такие понятия, как «городской» и «сельский», следует трактовать как обозначения расы. Эта коннотация прочно засела в следующем представлении: сельская жизнь лучше городской.