Kriptilia – Страна, которой нет (страница 103)

Дети послушно исчезают, шурша сцепленными хвостами.

Настроение не портится, но застревает где-то, будто еще не проснулось. Будто свет, пахнущие солнцем утренние занавески, слегка дымный, копченый аромат мастики для дерева, привычное шевеление проснувшегося дома - не для него.

Да, будущая невестка - это приобретение. Неожиданное. И без всего этого переполоха не случилось бы никогда. Не пришло бы в голову посмотреть в сторону Усмани. Даже с переполохом не случилось бы, если бы Штааль не надоумил. Но зачем был сам переполох? Какой смысл? Кому? Для кого?

«Может быть, я старею? - спросил себя Рафик. - Раньше я в таком хаосе видел возможности, много больше возможностей, чем был способен реализовать, а сегодня я думаю: мы устояли, справились, приобрели полезного члена семьи и очень, очень полезного союзника - но сколько еще так будет?»

Устоять под ударом, выйти из-под угрозы без потерь – несомненно, событие, но не достижение. Достижения сплошь косвенные и вторичные, да и к тому же непредсказанные. Дары Всевышнего, а не заслуженные награды. С другой стороны, не слишком ли много он хочет от себя? Если в доме пожар, задача – спасти как можно больше, а не преумножить.

Это просто усталость после тех дней, отложенный стресс. И еще тревога о будущем. Младшие дети еще слишком малы, а Фарид… это Фарид, и даже сын плюс невестка – взрывоопасное сочетание. Она хорошая девочка, на удивление хорошая, но ей нужны тормоза, воспитание, обработка. Все это требует времени, а сейчас почему-то кажется, что его совсем нет. Как кислорода в раскаленном ветре из пустыни. Ни воздуха, ни времени. Тоже старость, наверное.

Старость. Черное небо над Дубаем, красное небо над нефтепромыслами. Стекло изоляционного бокса, отделяющее жену и детей. Мир, собираемый из кусочков. Сколько раз? Старость, страх. Осознание, догнавшее после всего, как отдача: моя страна не боится новой войны. Моя страна ее, кажется, ждет. И хочет.

Достаточно плохое утро, достаточно дурное настроение, чтобы выполнить взятый на себя печальный долг. Тем более, что деваться некуда – встреча назначена и женщина ждет. Одеваясь перед визитом, Рафик аль-Сольх размышлял о ней. Разумно было бы навести справки, узнать о вдове все заранее, но он не захотел. Секретарь договорился о встрече и узнал адрес, все остальное Рафик увидит сам. Женщина, китаянка, трое детей, Фарид когда-то говорил, что красивая, но Фариду все женщины кажутся красивыми… Ван Мэн, так ее зовут. Китаянка-мусульманка, нечастое дело, да еще и жена эмигранта-ХС. Ладно, кем она ни будь, это неважно, а долг есть долг.

А этот долг таков, думал он сквозь бумаги - очередной курьез, материал вымер, а слово живо - сквозь бумаги, дела, еле слышный шорох движения, звонок от Рустема - первичный отчет по сделке - еще одна польза от переполоха, родич вспомнил, кто тут перед кем отчитывается... через вызов от невестки с просьбой разрешить ей самой заказать свадебный торт, сколько угодно, запасной все равно подготовят, не понадобится, так пойдет на благотворительность - долг этот таков, что опять придется совмещать две невозможных вещи. Помочь этой женщине и помочь правильно, именно так, как ей требуется. И при этом помочь заметно, чтобы благодарность дома была видна всем, кому нужно.

Поднимаясь по лестнице в многоквартирном доме, Рафик проходил через бесчисленные шлюзы, установленные во время войны, натыкался взглядом на мешанину труб и наружной проводки, на герметичные ставни. Не худший дом, подумал он. Уродливый, угловатый, но надежный, как это принято нынче называть «с высокой степенью автономности»: свое энергоснабжение, резервуары воды, запасы воздуха. В подвале наверняка убежище. Такое жилье все еще стоит недешево. Может быть, скоро повысится в цене, подумал он почти сразу же, опять повысится.

Вдова инспектора Максума, должно быть, не была чистокровной китаянкой – или Рафик аль-Сольх как-то ошибочно представлял себе китайских женщин – низкорослых, коротконогих, твердо стоящих на земле. Высокая и хрупкая, с прозрачной, опаловой, как молочная сыворотка кожей. Черный брючный костюм, очень хороший, был ей не по размеру, словно она резко похудела в последнее время. Волосы убраны под черный шарф. Глаза широко обведены темным, но никакие ухищрения не скрывали покрасневших белков. Несмотря на это все, Рафик не назвал бы ее отчаявшейся или смирившейся. Нет, во взгляде Ван Мэн был твердый и непреклонный вызов миру. Она была похожа на женщину пустыни больше, чем многие арабки.

И обычаи она соблюдала с континентальным остервенением. Рафик аль-Сольх выпил воды, съел кусок лепешки с солью и пеплом, осознал, что правильно промешкал с визитом - несколько дней назад его еще не пустили бы на порог. Еще бы - он чужак, посторонний, не состоит в прямом родстве, а значит - на-махрам, человек, брак с которым не запретен для вдовы Имрана Максума - как же она может встречаться с ним во время траура?

Он выпил еще глоток воды, поставил на белый пластиковый стол стеклянную чашку, важно и грустно кивнул женщине по ту сторону - и понял, что утренняя тошнотворная синева внутри была всего лишь обычным преддверием озарения. А ядовитое соображение о незапретности брака минуту назад - самим озарением.

- Где ваши малыши?

- Младшие в детском саду, а старший в школе, господин аль-Сольх, - ответила Ван Мэн, легким поклоном благодаря за интерес.

- Сад и школа хорошие? – с первых шагов Рафик оглядывался и замечал, что квартира обставлена уютно, со вкусом, но бедно. Минимум мебели, зато много ковров, подушек и циновок местной ручной работы…

- Да, благодарю вас. Мой муж считал, что хорошее образование – это главное…

- Мудро, - одобрительно покачал головой Рафик, и не сказал, конечно, что некоторым детям не помогает даже самое лучшее и самое дорогое образование. Пример тому – у него в доме… и дом инспектора Максума обязан своей бедой тому же примеру. – В какую школу ходит ваш старший сын?

- Аль-Мавакиб, господин аль-Сольх.

- Хорошая школа. – И начисто светская. И до войны вообще была международной. И очень дорогая. Выбор ХС, который уверен в своем положении.

Пенсии... пенсии не хватит, потому что пенсия основана на заработной плате, а не на бонусах. У Имрана Максума оперативные бонусы должны были составлять не меньше трети, а скорее около половины дохода. Еще что-то приносили служебные фонды, они останутся. Но детей трое. Конечно, если старший хорош, у него есть возможность получить стипендию - и у сына погибшего при исполнении контрразведчика шансы на нее выше среднего. Еще есть сослуживцы и неизменный женсовет... Но у женщины, как правильно заметил Штааль, нет главного - семьи.

Что-то у нее вышло с китайской общиной, как раз связанное с браком… Фарид говорил, когда рассказывал о сослуживцах. У мужа ее не было родни в Туране, они и дети составляли автономную единицу. Соседи, родители других детей в саду и школе, женский союз – все это не то. Мало защиты, мало помощи. Пропасть не дадут, конечно, но эта женщина заслуживает лучшего. Не только потому, что она вдова героя и все тому подобное, просто… сама по себе. Потому что у нее такие глаза и такие легкие, летучие длиннопалые кисти рук, за которыми не поспевают рукава.

Параллельно он что-то говорил, спрашивал, запоминал, уточнял. Ван Мэн имела достаточно востребованную, но не слишком высокооплачиваемую специальность: дизайнер интерфейсов. «Заказов как песка, только оплата оставляет желать лучшего, зато можно работать удаленно… Дома с детьми…»

А в глазах у женщины не только горе, не только характер, но и тоска. Она понимает, что троих детей ей не поднять. Так, как хотелось бы ей и мужу - не поднять. Значит, большой и вежливый для большого господин аль-Сольх пришел еще с одним делом. И через четыре месяца, когда истечет срок траура - можно и пренебречь, но зачем - ей предложат на выбор кого-то из аль-сольховских дальних родичей или вассалов. В том же слое, к которому принадлежал ее муж, может быть, повыше. Наверное, чуть постарше. Возможно - второй женой. А может быть и нет. Она и сама немало стоит, и дети, здоровые дети хорошей крови, на дороге не валяются, а уж благодарность Дома просто не имеет цены, и есть еще на горизонте благодарность господина Штааля, чья звезда стоит сейчас очень рискованно, но и очень высоко... Будут желающие, будет выбор. И грех жаловаться, у других такого нет. Нет ничего из этого. Грех жаловаться, совсем нельзя отказываться. Только...

Он знал, как она себя сейчас чувствует, а она еще не знала, что он – знает, и не знала, что рано или поздно засуха, превратившая жизнь в пепел и соль, отступит. У любви много лиц, а Творец создал людей упрямыми и живучими, как финиковая пальма. На латыни пальмы – Phoenix, феникс. Пророк положил трауру предел, чтобы люди не умирали заживо. Рафик аль-Сольх выучил эту мудрость не со слов, а на своей шкуре.

«Перебьются родичи и вассалы, - подумал он. – Я могу себе это позволить. Я хочу этого…»

- Я буду благодарен, если в положенный срок вы согласитесь принять мою защиту и помощь.

Фарид обидится, догнала странная мысль. Обидится, так пусть обижается, балбес.

Женщина осторожно, стараясь быть незаметной, оглядела комнату, явно проверяя, цел ли мир вокруг, трезва и в своем уме ли она сама. Не послышалось ли ей. Потом чуть свела руки, кажется, решила, что понимает. Кажется, подумала, что она чего-то не знает о той операции, в которой погиб ее муж. Кажется, пришла к выводу, что брак, который ей предлагают - формальность.