Крейг Расселл – Вечная месть (страница 55)

Герр Дорфманн, извинившись, удалился в маленькую кухню.

— Жена умерла семь лет назад, — сообщил он, будто желая объяснить, почему вынужден готовить гостю кофе сам.

— Мои соболезнования, герр Дорфманн, — сказал Фабель. Пока старик наливал кофе, Фабель окинул взглядом комнату. Чистая и аккуратная, и поначалу Фабель решил, что ее не ремонтировали с 70-х или начала 80-х прошлого века. Но потом понял, что помещение просто постоянно отделывали в том же стиле, в оттенках бежевого и желтоватого, на протяжении десятилетий. Фабеля всегда поражало, как пожилые люди застревают в каком-то определенном периоде: либо определяющем, кто они есть по жизни, либо обозначающем момент, когда старики перестали замечать изменения в окружающем мире. Полки были заставлены книжками о Гамбурге: карты города, альбомы с видами города, книжки по истории, справочники по «гамбургскому диалекту», форме нижненемецкого диалекта, свойственного только Гамбургу, а также английские словари и справочники по другим языкам. На одной из полок стоял на тиковой подставке медный диск с изображением крепости Хаммабург, красующейся на гербе города.

— Насколько я понимаю, вы были гидом-экскурсоводом, герр Дорфманн?

— Я двадцать лет проработал учителем. Преподавал английский. А потом стал гидом-экскурсоводом. Сначала работал на город, затем как «свободный художник». Поскольку я отлично знаю английский, то по большей части работал с группами из Канады, Америки и Великобритании, как, впрочем, и с немецкими группами. Для меня это было не просто работой. Я люблю мой город, и мне нравится помогать людям открывать его для себя. Десять лет назад я вышел на пенсию, но по-прежнему, работая на полставки в ратуше, вожу туристов по палатам. Вы хотели расспросить меня о Карле Хейманне? — Герр Дорфманн налил кофе. — Должен сказать, я не слышал это имя вот уже много-много лет.

— Вы хорошо его знали? — Фабель показал старику фотографию двух подростков, неуверенно улыбающихся в камеру.

— Бог ты мой! — Дорфманн улыбнулся. — Где вы это выкопали? Снимок делала сестра Карла. Я помню, как позировал для этой фотографии, будто это было вчера. Стоял теплый летний день. Лето сорок третьего. Одно из самых жарких на моей памяти. — Он поднял глаза. — Да, я знал Карла Хейманна. Он был моим другом. Мы были соседями и учились в одном классе. Карл был умным парнем. Слишком много думал о том, о чем в те времена задумываться не стоило. Его сестру Марго я тоже знал. Она была на несколько лет старше Карла и вечно квохтала над ним как наседка. Красивая девушка, все парни были в нее влюблены. Марго обожала Карла… Когда он исчез, она все время твердила, что он покинул Германию, нанялся на грузовое судно, чтобы избежать призыва. Я встретил ее после войны, и она сообщила, что Карл уехал в Америку и у него все отлично. Утверждала, будто Карл еще до войны всегда говорил, что уедет туда.

— Вы ей поверили?

Герр Дорфманн пожал плечами:

— Она мне так сказала, а я хотел верить. Но все мы знали, что Карл пропал после той ночи огненной бури, как и многие другие. Именно в ту ночь я видел его в последний раз. То была ночь мертвых, а не живых, герр Фабель. Позже я просто считал, что он один из мертвых. Еще одно имя на записке, прилепленной к стене. Знаете, их были тысячи, таких записок. Тысячи и тысячи… Бессчетное количество листков с именами, иногда фотографии с вопросами, не видел ли кто этих людей. Бумажки, прикрепленные на руинах дома или жилой постройки, с указанием, где их семья. Помните, то же самое делали, когда террористы атаковали башни в Нью-Йорке? Стены, покрытые записками и фотографиями? Так вот, тогда было так же, только записок в десять раз больше.

— Вы сказали, что видели Карла в ту ночь? В ночь двадцать седьмого июля?

— Мы жили на одной улице, буквально за углом отсюда. Мы были близкими друзьями, не лучшими, но близкими. Карл был тихим пареньком, нежным. Короче, мы договорились двинуться на другой берег Альстера и уже собирались вместе сеть на трамвай. Но не поехали.

— Почему?

— Мы уже садились в трамвай, когда Карл внезапно ухватил меня за рукав. Он сказал, что должен держаться поближе к дому. Я спросил почему, но он не смог объяснить толком. Просто нутром чуял, наверное. В общем, мы не поехали, а пошли домой и взяли велосипеды. Он был прав — в ту ночь нужно было находиться ближе к дому.

— Вы были с Карлом, когда началась бомбардировка?

Хайнц Дорфманн улыбнулся неуверенно и печально, и впервые Фабель смог увидеть в нем тень того юнца, что стоял на фото рядом с Хейманном.

— Как я уже сказал, стояло чудесное лето. Я помню, какими мы были загорелыми. — Он задрал голову, словно подставляя лицо призраку давно угасшего солнца. — Такое яркое лето, такое жаркое. Британцы это знали. Знали, и воспользовались этим. Они знали, что подносят спичку к бочке с порохом. Мы уже давно привыкли к авианалетам. Британцы бомбили Бремен и Гамбург весь сорок первый год, но большие армады насылать не имели возможности. Самолетам нужно было возвращаться примерно через минуту после полета над городом. Но, помимо этого, Гамбург был хорошо подготовлен: нам было приказано укрепить подвалы и превратить их в бомбоубежища. Существовали еще и огромные общие бомбоубежища. Там могли спрятаться до четырехсот человек. Стены катакомб убежищ были сделаны из бетона двухметровой толщины, и, наверное, они были самыми надежными из всех в европейских городах. Они могли защитить нас от огня, но не от жара. К сорок третьему году британские бомбардировщики уже могли нести больше бомб и дольше держаться над городом. Мы все больше и больше времени проводили под землей. А затем, в конце июля, британцы прилетели армадой. Две ночи до этого они бомбили центр города… Именно тогда они уничтожили кирху Святого Николая и зоопарк. Потом был короткий налет, просто чтобы нервы потрепать. Но в ночь двадцать седьмого и утро двадцать восьмого Гамбург превратился в ад. Свою операцию англичане назвали «Гоморра». Вы ведь знаете, что случилось с библейским городом Гоморрой, верно?

Фабель кивнул.

— Все началось незадолго до полуночи. Почему-то сирены тогда ревели не так сильно, как обычно. В нашем доме подвала не было, поэтому мы все высыпали на улицу. Стояла чудесная летняя ночь, и небо вдруг наполнилось «новогодними елками», как мы их называли. Они были красивыми, правда красивыми. Огромные грозди, сверкающие красными и зелеными огнями, великое множество гроздей, грациозно опускались на город. Я буквально застыл, глядя на них. Конечно, они предназначались лишь для того, чтобы обозначить цели для следующей волны бомбардировщиков. Я слышал, как она приближалась. Вы даже представить не можете, что это за звук, когда двигатели почти восьми сотен военных самолетов сливаются в оглушающий раскатистый гул. Просто поразительно, какой ужас может вызвать звук. А потом мы услышали другой звук, еще более жуткий. Словно гром, только в тысячу раз сильнее, прокатился по городу. Людей охватила паника. Все побежали. Стоял дикий крик. Мир словно сошел с ума, и я потерял в толпе семью и Карла. Его я тоже не видел. А потом он вынырнул словно из ниоткуда и схватил меня за рукав. Он был сам не свой от беспокойства — тоже потерял из виду семью. Мы решили двигаться к главному общественному бомбоубежищу, предположив, что наши близкие сделают то же самое.

До убежища мы добрались, но противоударные двери были закрыты и мне пришлось колотить в них, прежде чем старик в шлеме бойца ПВО впустил нас. Мы искали родных, но безуспешно, и потому потребовали, чтобы нас выпустили, однако двери открывать отказались. Помню, я тогда подумал, что это не важно. Что мы все равно умрем. Я никогда прежде не слышал взрывов такого количества бомб. Словно какой-то гигант молотом пытался сровнять город с землей. А потом стало тише. Следующая волна не была такой мощной. Более тихие взрывы, словно сбрасывали бомбы поменьше. Но конечно, это было не так. Ублюдки бросали на нас зажигалки. Они все спланировали: первыми упали тяжелые бомбы, чтобы разнести здания, а затем зажигательные, чтобы все поджечь. Я сидел в бомбоубежище и думал о маме и двух сестренках, оставшихся где-то на улице. Приходилось надеяться, что они нашли укрытие. Карл испытывал то же, что и я, только он был чуть ли не в истерике. Он рвался наружу, чтобы найти мать и сестру.

Сначала все сидели довольно спокойно, но скоро наши нервы сдались, как и дома над нами. А потом стало жарко. Я даже описать не могу этот жар. Бомбоубежище постепенно превращалось в печь. Воздух сюда закачивался насосами с улицы. Мы пользовались ручным насосом, но вынуждены были бросить это дело, потому что наполняли убежище только дымом и раскаленным воздухом. И постепенно мы начали задыхаться. Чего мы не знали, так это того, что творилось в подвалах и убежищах по всему Гамбургу. Огненная буря, понимаете ли. Словно голодный зверь, питающийся кислородом, она высасывала воздух. По всему городу сначала дети и старики, а потом и все остальные либо задыхались, либо спекались заживо в лишенных воздуха убежищах. Одни требовали, чтобы открыли двери и можно было бы посмотреть, что происходит вокруг, другие возражали. Но потом, когда гром бомбардировки поутих, все уже настолько измучились, что было принято решение рискнуть.