Кресли Коул – Рыцарь бесконечности (ЛП) (страница 74)

— Черт побери, Aрик, разве твоя поездка не может подождать?

Не говоря ни слова, он вышел в шторм.

Стоя в дверном проеме, я смотрела и чувствовала, что только что упустила свою единственную возможность для… чего-то. Удержать его здесь, внезапно показалось крайне важным.

Когда он на огромной скорости выехал из конюшни, я выбежала в дождь, чтобы перехватить его. Его конь встал на дыбы, с красными, дикими глазами, его копыта рассекали воздух.

— Ты сошла с ума! — Он сдернул свой шлем, открывая свои пылающие мукой глаза. — О чем ты думаешь?

Я с боку подошла к его коню, ржавшему под ливнем.

— Как я предала тебя в этой жизни? — Когда я оперлась рукой на его закованную в броню ногу, он вздрогнул. — Я должна знать.

Он спешился, его движения были осознанными, почти зловещими. Мое сердце заколотилось, когда я отошла на несколько шагов. Он достиг своего предела со мной?

Как только он встал прямо передо мной, у меня возник порыв бежать. Слишком близко, слишком много, слишком интенсивно. Но я должна была знать…

Он наклонился, сжав мой затылок рукой, наделенной карающей властью. Сквозь стиснутые зубы он проскрежетал:

— Ты не ему была предназначена. — Дождь превратил его ресницы в шипы. — То, что ты позволила смертному обладать тобой — сводит меня с ума! Ты отдала ему все.

— Ты ненавидел меня в течение двух тысяч лет. Скажи мне, почему тебя волнует, с кем я была.

Его руки дрожали.

— Меня волнует.

— Почему?!

Он нежно обхватил мое лицо своей смертельной рукавицей. Его прикосновение может быть и было нежным, но его выражение…

Наполненное жаждой, тоской и другими чувствами, слишком обжигающими меня, чтобы их прочесть. Это росло во мне в течение многих недель; это росло в нем, возможно, в течение многих столетий.

Потом его губы накрыли мои, обжигая под дождем, захватывая, требуя. Его язык исследовал, требуя большего. Для того, кто не имел практики, его поцелуй был совершенством — но таким диким, как будто это было последнее, что он когда-либо будет иметь. Сдаваясь ему, я обняла его руками за шею. Точно так же, как в моем сне.

Еще лучше.

Невероятно горячо.

Сквозь дождь, я слышала свои стоны, его стоны. Свободной рукой он обхватил меня за талию, слишком сильно прижимая к броне, но мне это нравилось. Когда он снова и снова накрывал мои губы своими, я смутно заметила, что мои ноги не касаются земли. Я цеплялась за него так, как будто никогда не хотела его отпускать, мои пальцы запутались в его волосах. Я хотела, чтобы этот поцелуй длился вечно.

И все же он отступил, оставляя меня ошеломленной, затаившей дыхание.

— Aрик? — Мои губы были синими, такими холодными без его губ на них.

Между тяжелыми вдохами, он выдохнул:

— Меня волнует, потому что… потому что ты была моей женой. Ты до сих пор моя жена.

От шока мои ноги ослабли.

— Ты приняла обет, а затем попыталась убить меня в нашу брачную ночь. — Голосом полным боли, он сказал, — ты вынудила меня убить свою невесту. — В его звездных глазах была боль…

Он отпустил меня, чтобы вскочить на коня. Бросив последний горящий взгляд, он ускакал, оставляя меня рухнувшей на колени.

Глава 41

367 ДЕНЬ ПОСЛЕ ВСПЫШКИ

Я лежала в кровати Смерти и пялилась в черный потолок, сжимая в руках изумрудное ожерелье, которое он однажды мне подарил. Последние два дня я избегала Ларк, прокрадывалась в его комнату и ночевала здесь. Мой сторож-волк ждал за дверью.

С того времени, как Арик уехал, я не спала и даже не ела. Я одновременно и хотела и боялась снов о нем, близость которых предчувствовала. Я почему-то знала, что если усну, вновь переживу прошлое.

Я верила всему, что сказал мне Арик. Я вышла замуж за Смерть. Это объясняет, почему я всегда чувствовала связь с ним — некие глубокие духовные узы; почему, когда была маленькой, вглядывалась в его карту, словно рассматривая фото любимого.

Когда я влюбилась в Джека, это было испепеляюще, как горючая смесь. Геенна огненная. То, что я ощущала с Ариком, было похоже на волны, бьющие о берег. У него было две тысячи лет тоски, все время его существования, и теперь я присоединилась к нему в этой вечности.

Я знала, что никогда не стану прежней. Наши отношения с Джеком, казалось, обречены. То, что было между нами с Ариком, казалось… бесконечным. Почему он до сих пор не вернулся? Что если он никогда не вернется?

Лежа в его кровати, окруженная его захватывающим ароматом, я жаждала его, стремилась забрать боль, которую ему причинила. Если уж он смог пережить то, что я ему причинила, то я должна была, по крайней мере, найти в себе силы посмотреть на это.

Я прекратила бороться со сном….

— Теперь, когда мы женаты, возможно, ты будешь звать меня по имени, — говорит Смерть, пока сопровождает меня к нашему экстравагантному жилью — только лучшее для моего рыцаря знатного происхождения.

Как только мы переступили порог, он отпустил меня, чтобы сдернуть свои ненавистные рукавицы.

— Но я всегда буду знать тебя как Смерть, любовь моя, — говорю я, мой голос — сама сладость.

Независимо от того, как он относился ко мне в течение последних недель, я никогда не забуду угрозу в его глазах, когда он наносил мне удар. Я никогда не прощу его высокомерия, когда он предположил, что я приму его только потому, что он меня помиловал. Он никогда не просил моей руки, просто сообщил мне, что я должна выйти за него замуж, и что мы заканчиваем с игрой. По его мнению, если он — Смерть, а я — Жизнь, то мы должны быть вместе.

Во время подготовки церемонии, я скрывала свои истинные побуждения. Он, возможно, оставил игру, но я продолжала играть. И я знала, что не смогу победить его, пока он не потеряет бдительность. Он сделает это теперь, когда он — мой муж.

Сегодня, я стала его женой. Сегодня вечером я стану его гибелью.

— «любовь моя» меня вполне устраивает, — говорит он, изгибая губы в самоуверенной улыбке. Он тянется ко мне, страстно желая прикосновений.

— Как бы прекрасна ты не была в этом платье, я жажду увидеть тебя без него.

Подвенечное платье, подаренное им, сшито из изысканнейшего изумрудно-зеленого шелка. Один вид этого роскошного наряда привел меня в девичий восторг. Но потом я вспомнила, что являюсь Императрицей, убийцей высшей пробы.

— Конечно, любовь моя. Если ты поможешь мне, то очень скоро получишь то, чего жаждешь.

Чего заслуживаешь. Я поворачиваюсь к нему спиной.

Когда он начинает развязывать корсет, я стараюсь расслабиться. Он стягивает с плеч шелк, обжигая кожу поцелуями.

Он не мог дождаться этого дня, а еще больше нашей первой ночи как мужа и жены. До этого дня Смерть не познал меня в этом смысле.

Меня с детства учили, что он — мой враг. Что его неизбежное влечение к Императрице станет одним из моих преимуществ… и слабостей. Потому что частичка Императрицы будет жаждать его в ответ.

Женщина во мне чувствует к нему влечение. Он может быть обаятельным, если захочет, и он прекрасно сложен. Никогда не видела ему равных. Должна признаться, когда я вошла в церковь, у меня перехватило дыхание — так великолепен он был в своем безупречном наряде. Но этот союз обречен, потому что Императрица во мне видит в нем только объект убийства. Хищник высматривает жертву.

Он же об этом не догадывается, он уверен, что я теперь принадлежу ему. Когда мы поднимали бокалы, после произнесения свадебных клятв, он шепнул мне на ухо:

— Теперь ты моя. Навсегда.

Когда платье, скользя по телу, падает к моим ногам, он поворачивает меня, чтобы лучше рассмотреть свою новую собственность. Собственнический блеск в его глазах приводит меня в ярость.

Нескрываемый голод. Его жажда очевидна, я и так с трудом сдерживала его до сих пор. Он слишком напорист, слишком похотлив, слишком возбужден. Парень по имени Смерть так полон… жизни.

Он кладет меня на нашу кровать и раздевается. Да, он прекрасно сложен — куда ни посмотри. Мое тело беспомощно отзывается. Но я обязана сдерживать собственный голод.

Он присоединяется ко мне и целует мою ладонь.

— Императрица, я буду делать тебя счастливой каждый наш день.

Всю нашу короткую жизнь. Выйдя из игры, мы состаримся. Бессмертие, однако же, манит?

Его рука вся в значках, которые можно забрать. Скрывая алчность, я пересчитываю их.

С гордым выражением лица он вертит мое новое кольцо на моем пальце. Символ собственности? Я не могу смотреть на него никак иначе, так как мужчины его народа колец не носят, так же, как домашний скот не клеймит своих владельцев.

Для меня кольцо отвратительно, словно мерзкие оковы, и это невыносимо! Ощущая привкус желчи, я начинаю все четче осознавать, что жажду его значков гораздо больше, чем его потрясающего тела.

Когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня в шею, я спрашиваю:

— Ты не принесешь мне вино, я нервничаю, любовь моя? — Я маняще улыбаюсь. — В этом я тревожно невинна.