КОТАБО – «Вибрация югэн: Медитация о невыразимом» (страница 1)

КОТАБО

«Вибрация югэн: Медитация о невыразимом»

Пролог. Неподвижность

Это случилось в Пушкинском музее. Я стояла на балконе и смотрела вниз.

Там был Давид.

Не тот, что в оригинале, не флорентийский гигант под открытым небом, а копия — но Микеланджело всё равно ударил через нее, как через чистое стекло. Я смотрела сверху вниз, и это имело значение: я видела его плечи, завиток волос над затылком, напряжённую, но спокойную линию бедра. Он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то мимо, в ту сторону, где должен был быть Голиаф.

А я не могла сойти с места.

Это было не обычное восхищение, не «как красиво». Это было другое. Словно кто-то щёлкнул пальцами — и время перестало быть линейным. Я застыла. И в этой оцепенении не было страха. Напротив — странное, почти непозволительное удовольствие. Оцепенение и немота оказались приятными. Как если бы в кровь впрыснули чистый окситоцин — без причины, без объекта привязанности, просто сама молекула нежности.

Мои глаза изменились. Я физически ощутила, как они стали мягче, глубже, словно перестали быть только моими. Сквозь них смотрело что-то ещё — может быть, сам музей, может быть, мрамор, может быть, пятьсот лет, которые этот юноша уже носил на своих плечах. Тело сделалось лёгким. Я не чувствовала ни пола под ногами, ни веса одежды.

Вокруг двигались люди. Другие посетители. Они говорили, переходили от витрины к витрине, их мысли и энергии скользили мимо, не задевая меня. Я была не в их мире. Я была в том тонком зазоре, который вдруг открылся между мной и Давидом. И этот зазор был полон вибраций.

Я не знала тогда, как их назвать. Теперь я знаю: это были вибрации Мира Прекрасного. Они не громкие. Они не давят. Они — как тихий, но абсолютный настрой струны, которая вдруг оказалась моим позвоночником.

На моём лице была улыбка. Я не приказывала ей появляться. Она пришла сама — та самая улыбка, которую на древних изображениях называют улыбкой Будды. Ничего лишнего. Ни радости, ни печали. Просто полное согласие с тем, что есть.

Я стояла так, наверное, несколько минут. А может быть, час. Время потеряло власть.

Потом Давид отпустил меня. Я шагнула — и мир вернулся. Но что-то в нём изменилось навсегда. Я поняла, что красота — это не свойство предмета. Это событие, которое случается между тобой и миром. И когда оно случается, ты уже не будешь прежним.

Эта книга — попытка рассказать об этом событии. Не объяснить его — объяснения убивают трепет. А именно рассказать, как дышит это чувство, откуда оно приходит, почему оно одновременно дарит восторг и пугает, почему его нельзя удержать, но можно узнать с первого взгляда.

Потому что потом были ещё две встречи. С рисованием. И с улыбками в чужом, средненьком фильме.

Но об этом — в своё время.

Сначала — неподвижность на балконе. И Давид, смотрящий сквозь меня в вечность.

Часть I. Корни экстаза

1. Божественное безумие

После того дня в Пушкинском музее я долго не могла найти слов. Как назвать то, что со мной случилось? «Вдохновение» — слишком бледно. «Экстаз» — слишком пафосно и отдаёт чем-то оргиастическим, а там была тишина. «Любовь» — но любовь всегда к кому-то или к чему-то, а здесь исчезло даже разделение на «я» и «не-я».

И лишь спустя годы, читая древних, я наткнулась на слово, которое показалось мне самым точным. Платон называл это мания. Безумие. Но не то, которое от болезни, а то, которое от богов.

В диалоге «Федр» он пишет о четырёх видах божественного безумия: пророческом, мистическом, поэтическом и — самом главном для нас — эротическом. Но эрос у Платона — это не только плотская страсть. Это тоска по красоте как таковой, по тому, что находится по ту сторону земных вещей. Встречая на земле прекрасное лицо, статую или даже просто луч света на стене, душа вдруг вспоминает. Она вспоминает то, что видела когда-то, когда ещё путешествовала вместе с богами по небесным сферам.

«Всякая человеческая душа, — пишет Платон, — по своей природе созерцала истинное бытие... но не всем дано легко вспомнить небесное по земному».

И я вспомнила. Стоя на балконе, я не узнавала ничего нового. Я вспоминала. Давид из мрамора оказался просто ключом, который повернулся в замке, о существовании которого я даже не подозревала. И за этим замком не было комнаты — там была бесконечность. Та самая, где душа когда-то парила между звёздами.

Платон называет это состояние терпение крыла. Душа, которая видела красоту, начинает отращивать перья. И этот рост мучителен и сладостен одновременно — как моё оцепенение, которое было приятным. Как та улыбка, которую я не могла согнать с лица.

2. Воля и её тишина

Прошли века. И однажды другой мыслитель — уже не в пыльной Афине, а в холодной Германии XIX века — попытался объяснить то же самое, но без богов. Его звали Артур Шопенгауэр.

Шопенгауэр был пессимистом. Он считал, что в основе мира лежит слепая, бесконечно голодная сила — Воля. Воля заставляет нас хотеть, страдать, метаться от одного желания к другому, никогда не находя покоя. Мы — игрушки этой Воли. Наше обычное состояние — это хроническая неудовлетворённость.

Но есть лазейка. Есть моменты, когда Воля вдруг замолкает.

«Когда какой-нибудь внешний повод или внутреннее расположение вдруг вырывает нас из бесконечного потока желаний, — пишет Шопенгауэр, — тогда познание отрывается от служения воле... Мы отдыхаем от самих себя».

В эти мгновения мы перестаём быть «кем-то, кто хочет». Мы превращаемся в «чистое, безвольное, безболезненное, вневременное субъективное зеркало» мира. И смотрим. Просто смотрим. И то, на что мы смотрим — будь то статуя, закат или лицо другого человека — становится для нас не объектом желания, не собственностью, не поводом для оценки. Оно становится идеей.

Шопенгауэр считал, что искусство — это самый верный способ вызвать такое состояние. Гений, создающий произведение, уже смотрит на мир без примеси воли. А мы, созерцатели, через его произведение прикасаемся к этому же состоянию.

Я подумала о Микеланджело. О его руках, которые резали мрамор. О его глазах, которые видели Давида ещё внутри глыбы. Он, конечно, был гением в шопенгауэровском смысле — он умел отключать свою волю настолько, что сквозь него проступали чистые идеи. И я на балконе на несколько минут тоже стала гением — не творящим, а созерцающим. Я забыла, кто я. Я забыла, чего хочу. Я просто была.

И именно это отсутствие желания было самым полным счастьем, которое я когда-либо испытывала. Тихим. Мощным. Не требующим ничего взамен.

3. Трепет и тайна

Но Шопенгауэр не объяснил одного — почему в этом состоянии есть не только покой, но и лёгкий ужас? Почему тело резонирует, но одновременно я чувствовала, что это небезопасно?

Через сто лет после него немецкий теолог Рудольф Отто придумал формулу. Он изучал религиозный опыт, но его слова удивительно точно описывают и опыт эстетический. Отто говорил, что встреча со священным — это встреча с mysterium tremendum et fascinans: тайной, которая вызывает трепет и одновременно притягивает.

Tremendum — трепет. Это чувство, что перед тобой нечто слишком большое, слишком мощное, слишком иное, чтобы ты мог с ним справиться. В религиозном опыте это страх перед Богом. В эстетическом — то самое ощущение, что вибрации Мира Прекрасного могут тебя разрушить, если ты неосторожно откроешься им навсегда.

Fascinans — притяжение. Ты не можешь отвести глаз. Ты хочешь быть разрушенным. Ты тянешься к этому огню, даже зная, что он обжигает.

Вот почему я тогда подумала: «Пропускать эти вибрации через тело небезопасно». Это и было tremendum. Но вот почему я вернулась к рисованию — это fascinans.

Отто утверждал, что человек никогда не может вынести эту тайну в её чистом виде. Он всегда прикрывает её образами, ритуалами, словами — тем, что смягчает удар. Может быть, моё рисование и было таким прикрытием. Я не пыталась передать само переживание — я строила вокруг него защитную стену из красок и линий. Потому что голый экстаз невыносим. Он для тех, кто готов сгореть.

А я не была готова. И до сих пор не уверена, что готова.

4. Аполлон и Дионис

Но самый пронзительный разговор об этом вёл ещё один немец — Фридрих Ницше. В молодости он написал книгу «Рождение трагедии из духа музыки», где разделил два начала греческого искусства.

Аполлоническое — это свет, форма, мера, граница. Аполлон — бог скульптуры, чёткого контура, прекрасного сна. Когда я смотрела на Давида, я видела аполлоническое совершенство. Каждый мускул на своём месте. Каждый завиток волос подчинён гармонии. Ничего лишнего. Это мир, который мы можем вынести, потому что он упорядочен.

Дионисийское — это опьянение, хаос, разрушение границ. Дионис — бог музыки, танца, экстаза, когда человек перестаёт быть собой и сливается с целым. Тысяча искр, взрывающихся в каждой клетке тела, — это дионисийское. Исчезновение «я» в вибрациях Мира — это тоже дионисийское.

Ницше сказал поразительную вещь: великое искусство рождается там, где эти два начала встречаются. Аполлон даёт форму, Дионис — содержание. Скульптура сама по себе мертва, если в ней нет дионисийского трепета. А чистый экстаз без формы — это просто безумие, которое ничего не создаёт.

«Без образа, — пишет Ницше, — дионисийское становится невыносимым».