КОТАБО – Сновидящие Вечность (страница 4)

– Хранителей чего? – спросил я.

– Границы. Той, за которой – те, кто хочет войти. Кого египтяне называют ам-мут – «пожиратели». Ты знаешь их под другими именами. Володорес. Архитекторы. Те, кто питается человеческим осознанием.

Я вздрогнул. Внутри меня что-то отозвалось на эти слова – древний, почти забытый страх, который, казалось, жил в моей крови задолго до того, как я родился. Я вспомнил ночи, когда просыпался в холодном поту, чувствуя, что кто-то смотрит из темноты. Я думал, это просто кошмары. Но сейчас я понял: они были реальны.

– Они здесь? – спросил я.

– Они всегда здесь, – ответил Эйдос. – Но сейчас, в этот момент, Хнумхотеп закрывает проход, который они пытались открыть. Смотри.

Я перевёл взгляд на жреца. Его глаза были закрыты, но я видел, как вокруг его головы пульсирует золотистое сияние. Оно было живым, текучим, как вода, но плотным, как мёд. Оно расширялось, становясь всё больше, захватывая пространство вокруг, и вдруг выстрелило вверх, к потолку, рассыпаясь на тысячи искр. Каждая искра падала, оставляя за собой светящийся след, и эти следы сплетались в новую сеть, более плотную, более прочную, чем та, что ткали жрецы.

И в этот момент я увидел их.

Тени, скользящие между колоннами. У них не было формы – они были просто сгустками темноты, более плотными, чем воздух вокруг. Но в каждом таком сгустке пульсировала точка багрового света – глаз, который смотрел, искал, хотел. Их было много, они текли между колоннами, как вода между камнями, и их движение было бесшумным, но я слышал их. Шёпот. Тысячи шёпотов, сливающихся в один: «Дай нам. Дай нам. Мы голодны».

Они скользили к Хнумхотепу, но наталкивались на золотистое сияние и отступали, шипя, как змеи, наступившие на горячий песок. Их багровые глаза гасли, и они растворялись в темноте между колоннами, чтобы через мгновение появиться снова, с другой стороны, с третьей, с десятой.

– Они не могут пройти, – сказал Эйдос. – Его кокон слишком чист. Он для них – как кислый виноград. Но есть и другие, менее защищённые. Те, кого они уже пометили.

– Кто? – спросил я.

– Те, кто ищет знание ради власти. Те, кто боится смерти больше, чем любит жизнь. Те, кто открывает двери, не зная, что за ними. В каждом поколении есть такие. Они становятся их проводниками.

Видение начало меркнуть. Свет золотистой сети тускнел, тени отступали, голоса жрецов становились тише. Я чувствовал, что меня выталкивают из этого времени, как выталкивают из воды, когда заканчивается воздух. Но, прежде чем видение исчезло совсем, я увидел ещё одну фигуру.

Молодой жрец. Он стоял в тени колонны, чуть поодаль от других. Его одежды были такими же белыми, как у всех, но на них не было пятен крови – значит, он не участвовал в жертвоприношениях. Его лицо было красивым, почти женственным, но глаза… в его глазах горел огонь. Не тот, что у Хнумхотепа – тёплый, золотистый, вечный. Холодный, расчётливый, голодный.

Он смотрел не на ритуал. Он смотрел на Хнумхотепа. Вернее, на то, что было в руках жреца: золотой диск, пульсирующий в такт сердцебиению земли. В его взгляде не было благоговения. Была жадность.

И над его головой, невидимая для других, уже кружила тень. Она была маленькой, почти незаметной, но я видел, как она пульсирует в такт его сердцу. Она уже вошла в него. Она ждала.

– Запомни это лицо, – сказал Эйдос. – Оно будет возвращаться. В разных телах, в разных эпохах. Те, кто служит пожирателям, не умирают – они перерождаются, пока не научатся выбирать иначе. Этого зовут Абраксас. Он будет падать очень долго.

– Он вернётся? – спросил я.

– Все возвращаются. Вопрос только в том, сколько кругов они сделают, прежде чем увидят свет.

Видение исчезло. Я снова сидел на холме в Тоскане. Солнце стояло высоко, туман давно рассеялся, и внизу, в долине, маленькие фигурки людей двигались между домами. Мир был обычным, плотным, знакомым. Но внутри меня что-то изменилось.

Матео смотрел на меня с тем выражением, которое бывает у учителей, когда ученик делает первый самостоятельный шаг. Он не спрашивал, что я видел. Он знал.

– Ты видел? – спросил он.

– Видел. Жреца. Тени. И… того, другого.

– Хорошо. Теперь ты знаешь, с кем мы имеем дело. И знаешь, что борьба длится не одно десятилетие и не одну сотню лет. Она длится с тех пор, как первые люди открыли глаза и увидели не только свет, но и тьму, которая этот свет пожирает.

– Но Хнумхотеп… он смог их остановить.

– Смог. Потому что его кристалл был чист. Потому что он тысячелетиями полировал своё сознание, пока оно не стало зеркалом, в котором пожиратели видят только себя и отступают в ужасе. Это – единственное оружие, которое работает.

Я посмотрел на свои руки. Они были обычными, человеческими. Но внутри, там, где начинался мой кристалл, я чувствовал едва заметную пульсацию. Слабое тепло, как от уголька, который только начинает разгораться.

– У меня это получится? – спросил я.

Матео усмехнулся и встал, отряхивая песок с одежды. В его глазах я увидел отражение той бесконечности, которую только что покинул.

– Получится или нет – зависит не от меня. И не от Эйдоса. Это зависит от того, как часто ты будешь выбирать чистоту вместо удобства. Безупречность вместо самооправдания. Память вместо забвения. Твой путь только начинается, Артур. А впереди у тебя – Египет, Персия, Вавилон, встречи с людьми, которые живут десять тысяч лет, и с теми, кто видел рождение самой идеи времени. И в конце – встреча с Тем, кого называют Калки.

Он протянул руку и помог мне подняться. Его ладонь была сухой и горячей.

– А пока – иди. Эйдос будет приходить к тебе во снах и наяву. Не бойся его. Он – не враг. Он – свидетель. И, возможно, самый верный союзник из всех, что у тебя будут.

Мы спустились с холма. Солнце стояло в зените, и тени под кипарисами были чёрными и короткими. Я шёл и чувствовал, как камень на моей груди пульсирует в такт сердцу. И в этой пульсации мне слышался голос:

– Ты не один. Ты никогда не был один.

Глава 4. Персия: Огонь и пророки

Память Эйдоса: Персеполь, 520 год до нашей эры

Я снова провалился в видение. Но на этот раз я не был просто наблюдателем – я был участником. Я чувствовал запах горящего сандала, такой густой, что он, казалось, оседал на языке сладкой горечью. Я видел, как пламя лижет каменные стены, отбрасывая на них пляшущие тени, и в этих тенях угадывались фигуры – не люди, не звери, нечто среднее, древнее, забытое.

Я стоял в зале, которого не могло существовать в моём времени. Колонны были не такими, как в Египте – они не давили тяжестью, они взлетали вверх, лёгкие, изящные, покрытые рельефами, которые рассказывали истории о царях и богах, о битвах и триумфах, о том, как свет победил тьму в начале времён. Пол был выложен камнем, отполированным до зеркального блеска, и в нём отражалось пламя, создавая иллюзию, что я стою на огне.

В центре зала, на возвышении из чёрного камня, горел огонь. Но это был не обычный огонь. Он не шумел, не трещал, не коптил. Он пульсировал. Медленно, ритмично, в такт чему-то большему, чем биение сердец собравшихся. В его глубине я различал лица – незнакомые и знакомые одновременно. Города, которых больше нет. Целые эпохи, проносящиеся со скоростью мысли. Войны и миры, рождение и смерть, надежда и отчаяние – всё это было там, в сердце пламени.

Я смотрел на огонь, и мне казалось, что он смотрит на меня. Не как на врага или друга – как на часть себя, которая потерялась и теперь возвращается.

– Это Аташ-Бахрам, – прошептал Эйдос, стоящий рядом. Теперь он принял облик персидского писца – в простой тунике, с деревянной табличкой в руках, испачканной воском. – Огонь победы. Самый высокий уровень священного огня в зороастризме. Он горит уже тысячу лет. Говорят, он упал с неба звездой и с тех пор не гаснет. В его пламени можно увидеть прошлое и будущее. Тот, кто смотрит на него чистым сердцем, видит всё. Тот, кто смотрит со страхом, видит только страх.

– А что вижу я? – спросил я, не отрывая взгляда от пламени.

– Ты видишь то, что должен увидеть. Смотри.

Вокруг алтаря стояли двенадцать фигур в белых одеждах. Их лица были скрыты капюшонами, но я чувствовал исходящую от них силу. Каждый был как столп света, уходящий в небо. Не физического света – того, что горит внутри и не требует топлива. Их присутствие было плотным, почти осязаемым. Я чувствовал их, как чувствуют тепло от печи, даже не подходя близко.

Это были не просто жрецы. Это были пророки. Я знал это, потому что они не молились – они были молитвой. Их тела стояли на земле, но их сознание, казалось, уходило куда-то выше, дальше, глубже, чем может видеть человеческий глаз.

– Они ждут, – сказал Эйдос.

– Кого? – спросил я, хотя уже знал ответ.

– Саошьянта. Спасителя. Того, кто придёт в конце времён и обновит мир. В вашей традиции его называют Махди. В индуистской – Калки. В христианской – Христос во Втором Пришествии. Он – тот, кто должен явиться, когда время свернётся в кольцо, когда тьма станет невыносимой, когда свет, казалось бы, погас навсегда. Он придёт не с мечом – с памятью. Он придёт, чтобы напомнить миру, кто он есть на самом деле.

– Он придёт в моё время?

– Время – это не линия, Артур. Это круг. Он уже приходил. Он придёт снова. Каждый раз – иначе. Каждый раз – новая песня, сложенная из старых нот.