КОТАБО – Сказание о возвращенных именах (страница 4)

– Имена не возвращают, – отрезал Разрезающий. – Их заменяют. Старое умирает. Новое рождается. Ты держишься за трупы.

– А ты готов убивать живых, чтобы доказать, что они мертвы.

В тишине, повисшей после её слов, даже нити Архивариуса замерли.

Разрезающий сделал шаг вперёд. Время вокруг Кристы сжалось, стало плотным, как смола, она чувствовала, как трудно дышать, как тяжело поднять руку.

– Ты слишком много говоришь, смертная, – сказал он. – Это свойство вашей породы. Но время – не для слов.

– А для чего время?

Голос Эйдоса разлился не из бутылки, а из самой пустоты. Он был тише, чем голос Разрезающего, но он проходил там, где время не властно.

– Ты – Разрезающий. Ты можешь рвать нити. Но ты не можешь уничтожить то, что уже сказано. Слова остаются. Даже когда имён больше нет. Я – свидетель. Я помню. И пока я помню, твои разрезы – это просто узор, который Ткач может переплести, а Архивариус – записать.

Разрезающий замер. Его рука, уже поднятая для удара, опустилась.

– Ты говоришь за него, – сказал он Кристе. – Но ты – не он.

– Я не говорю за него. Я просто согласна.

Архивариус поднял голову. В тени капюшона мелькнули глаза – без зрачков, полные мерцающих записей.

– Свидетель выбрал носителя, – сказал он. – Это не было запрещено. Это было… не случалось прежде.

– Тогда пусть идёт, – пожал плечами Ткач. – Интересно же посмотреть, что из этого выйдет. В конце концов, если она дойдёт до Амбариума, это будет новый узел. Если нет – тоже новый.

Разрезающий молчал. Криста чувствовала, как он сверлит её взглядом, искал слабое место, трещину в имени.

– Ты не знаешь, кто ты, – сказал он наконец. – Ты носишь имя, которое тебе дали, но не помнишь, было ли у тебя другое. Ты идёшь туда, где имена умирают, и надеешься найти своё. Ты глупа.

– Возможно, – сказала Криста. – Но я не боюсь своей глупости. Я боюсь молчания. Когда вокруг все кричат чужие имена, а своё не слышно. Я боюсь, что если не пойду, то однажды проснусь и пойму, что меня зовут не Кристой, а «та, которая промолчала». Вот чего я боюсь.

Разрезающий усмехнулся. Усмешка была похожа на треск льда.

– Иди, – сказал он. – Но помни: когда ты дойдёшь до Амбариума, твоё имя будет последним, что ты там оставишь.

Он шагнул назад, в туман. Ткач кивнул, как бы говоря «увидимся», и исчез. Архивариус уже растворился, не сказав больше ни слова.

Время снова потекло нормально.

Вдалеке послышался голос Ирис: – Криста? Ты где?

– Я здесь, – крикнула она, не сразу узнав собственный голос. Бутылка под рубашкой была горячей, но приятно, как чужая ладонь, которая сжимает твою, чтобы ты не упала.

– Ты хорошо держалась, – сказал Эйдос. – Я не ожидал.

– Я тоже, – призналась она. – Скажи… когда ты сказал, что пока помнишь, его разрезы – просто узор… это правда?

– Правда. Пока я помню – ничего не исчезает навсегда. Но если я перестану помнить…

– Ты можешь забыть?

– Я – свидетель. Моя память – это я. Если я забуду, меня не станет. Вот почему я боюсь.

– Ты умеешь бояться?

– Я учусь. Рядом с тобой.

Она хотела ответить, но подбежала Ирис, за ней – запыхавшийся Лука.

– Что случилось? – Ирис схватила сестру за плечи, осмотрела. – Время застыло на минуту. Мы не могли двинуться.

– Властелины, – сказала Криста. – Они приходили смотреть на свидетеля.

– И? – Лука настороженно покосился на её грудь, где под тканью угадывался контур бутылки.

– Они… не помешали.

Ирис переглянулась с Лукой. – Это плохо, – сказала она. – Если Властелины не помешали, значит, они считают, что мы не справимся сами. Или что нас уже не остановить.

– Или что наша дорога важнее, чем их правила, – добавил Лука.

Криста поднялась, отряхнула платье. Бутылка успокоилась, теперь она просто лежала, ровно и тепло, как сердце, которое бьётся не в груди, а чуть выше.

– Пошли, – сказала она. – До рассвета нам нужно выйти к Перекрёстку. Там, кажется, начинается земля, где имена слышны дальше, чем шаги.

Лука кивнул и двинулся вперёд. Ирис пошла рядом с сестрой, не отпуская её плеча.

– Ты дрожишь, – заметила она.

– Это не от холода, – ответила Криста. И добавила мысленно, туда, где её слышал только Эйдос: – Это от того, что я впервые поняла: я действительно иду. Не от страха. От выбора.

Бутылка чуть теплела в ответ.

Впереди, на востоке, небо начинало светлеть, но звёзды ещё не погасли. Они висели низко, и казалось, если протянуть руку, можно дотянуться до самой яркой и прошептать ей своё имя, чтобы она запомнила его на тот случай, если ты сама забудешь.

Они шли до рассвета. Дорога вывела к старому каменному мосту, перекинутому через реку, которая здесь была такой узкой, что казалось, её можно перепрыгнуть. Лука остановился первым, скинул с плеча мешок, достал флягу.

– Передохнём, – сказал он. – Дальше начнутся земли, где имена слышны далеко. Там лучше быть свежими.

Ирис отошла к перилам, вглядываясь в темноту за рекой. Криста опустилась на камень рядом с Лукой. Бутылка за пазухой уютно грела, но Эйдос молчал – она уже начала различать его состояния: иногда он просто слушал, сворачиваясь внутри стекла, как кот в корзине.

– Ты давно собираешь? – спросила она.

– Сломанные имена? – Лука сделал глоток, протянул флягу ей. – Лет десять. А может, всю жизнь. Орден принимает тех, кто сам однажды потерял своё имя и нашёл его обратно. Тогда ты знаешь, как это – быть пустым.

– Ты терял имя?

Он усмехнулся, но усмешка вышла жёсткой.

– Не терял. Мне его отрезали. Буквально. Ножом.

Криста невольно коснулась своей груди, где под рубашкой на цепочке висела маленькая пластинка с именем – талисман, который дал Учитель.

– Я был солдатом, – продолжил Лука, глядя в воду. – На стороне… не важно, какой. Мы захватили город, и командующий приказал стереть имена всех пленных. Есть такая магия: вырезать имя из человека. Не убить, а сделать так, чтобы он забыл, кто он. Чтобы никто не мог его назвать. Такие люди потом бродят, как тени, – живы, но не существуют.

– И ты…

– Я был пленным. Или, может, я был тем, кто резал? Не помню. Я помню только, как проснулся в канаве, в грязи, и понял, что не знаю, как меня зовут. Я знал, что меня кто-то ждёт, но не помнил кто. Знал, что умею драться, но не знал, зачем. И был мешок пустых бутылок рядом. Я взял его. И пошёл.

– А имя? Ты нашёл его?

Лука повернул к ней лицо, и впервые Криста увидела в его глазах не спокойную усталость, а что-то глубокое, как колодец.

– Мне его вернули. Не маги, не Властелины. Обычная женщина на постоялом дворе. Я помог ей заколотить ставни перед бурей, а она спросила: «Как тебя зовут, сынок?» И я сказал: «Лука». Потому что это имя первое пришло на язык. Она кивнула и сказала: «Хорошее имя. Носи его с честью». И с того дня оно приросло. Как рука, которую пришили обратно. Шрам остался, но она работает.

– Значит, ты сам выбрал себе имя.

– Или оно выбрало меня. – Он отвязал от пояса одну из пустых бутылок, повертел в руках. – В ордене говорят: имена не принадлежат нам. Мы принадлежим им. Моя задача – собирать те, что выпали из людей, и хранить, пока не найдётся тот, кто сможет носить их снова.

– Как ты находишь сломанные имена?

– Чувствую. Когда имя сломано, оно издаёт звук, как колокол с трещиной. Люди его не слышат, а бутылки мои – слышат. – Он встряхнул ту, что держал, и Криста услышала слабый, едва различимый звон. – Это имя ребёнка. Его назвали в честь деда, но дед оказался жестоким, и ребёнок перестал откликаться. Теперь имя висит в воздухе, ничьё. Я его подберу, а когда мальчик вырастет и захочет выбрать себе имя сам, я предложу ему это – чистое, без чужой тяжести.

– А если он не захочет?

– Тогда имя останется в бутылке, пока не найдётся другой. Или пока не рассыплется в прах. Имена живут дольше людей, но тоже не вечны.