КОТАБО – Сказание о возвращенных именах (страница 2)

– Вы впустили собирателя, – сказал он, не спрашивая. – Я иду за сломанными именами. Там, где они падают, я их подбираю. – Он посмотрел на бутылку на столе. – Этот сосуд – не мой. Но то, что внутри, – оно сломано? Или просто… забыто?

– Кто ты? – спросила Криста.

– Меня зовут Лука. – Он снял с пояса одну из бутылок, поставил рядом с бутылкой Кристы. – Собиратели не принадлежат фракциям. Мы не за новое имя и не за старое. Мы за то, чтобы ни одно имя не пропало навсегда. Если ваш свидетель захочет, чтобы его вспомнили, – мы поможем. Если захочет стать целым – тоже.

Учитель кашлянул. – Лука, твой орден не вмешивается.

– До сих пор не вмешивался. – Лука пожал плечами. – Но сегодня на базаре убиты тридцать человек. И все они кричали чужие имена. Это не война. Это эпидемия. Если мы не соберём сломанные имена, их просто… сотрут. Навсегда.

Ирис переглянулась с Кристой. – Нам нужно поговорить. Всем.

Она подошла к окну, плотно задвинула шторы, затем обвела рукой – и по стенам комнаты побежали тусклые огоньки, запирая звук и свет.

– Теперь говори, – сказала она, поворачиваясь к Луке. – Что именно происходит?

Лука опустился на табурет, вытянул ноги. – Мир сходит с ума по именам. Фракции – только верхушка. Глубже: имена, которые мы носим, начали жить своей жизнью. Улица, которую назвали «Тихая», сегодня орала так, что у жителей лопались барабанные перепонки. Меч, которому дали имя «Победитель», сам находит цель, даже когда его не держат. А люди… люди, которые взяли себе чужие имена – святых, демонов, героев, – они перестают помнить, кто они на самом деле.

– Как я, – тихо сказала Криста.

Все посмотрели на неё.

– Когда я взяла бутылку, я на секунду забыла, как меня зовут. Я знала, что я – Криста, но это знание было как… чужая одежда. А потом голос сказал моё имя – и оно вернулось.

– Свидетель вернул тебе имя, – кивнул Лука. – Значит, он умеет не только помнить, но и возвращать.

– Или просто напоминать, – поправил Учитель. – Разница велика.

Бутылка на столе качнулась. Голос заговорил – теперь его слышали все, он звучал не в затылке, а прямо в воздухе, как дальний колокол:

– Я не возвращаю. Я показываю то, что уже есть. Криста всегда была Кристой. Но когда вокруг все кричат чужие имена, своё становится тише. Я просто… делаю его громче.

Ирис нахмурилась. – Значит, ты можешь усиливать имена?

– Только те, которые не лгут. Ложное имя я не могу усилить – оно пустое. Как бутылка без вина.

Лука усмехнулся. – Тогда ты нам пригодишься. Мы собираем сломанные имена, но многие из них… мы не знаем, как их починить. Может, ты знаешь?

Вместо ответа бутылка засветилась слабым белым светом. На столе проступили тени – очертания чего-то, что походило на карту, но не города, не местности, а… связей. Имён, переплетённых друг с другом, как корни.

– Вот что сейчас происходит, – сказал голос. – Имена воюют не с людьми. Они воюют друг с другом. А люди – это поле боя.

Криста смотрела на карту. В центре, переплетённые так тесно, что их нельзя было различить, горели два имени: Михаил и Люцифер. А вокруг них – сотни других, каждое тянуло к себе нити, рвало чужие, пыталось стать главным.

– Они не помнят, зачем начали, – прошептала она. – Они просто воюют.

– Как и люди, – сказал Учитель. – Как и люди.

Ирис резко встала. – Нам нужно уходить. Если Властелины Времени почувствуют, что свидетель активен, они явятся сюда. А мы не готовы к их суду.

– Куда? – спросила Криста.

– К Амбариуму, – сказал Лука. – Там хранятся все имена, которые были, есть и могут быть. Если кто и знает, как остановить эту войну, – только он.

– Амбариум не для живых, – возразил Учитель. – Только для тех, кто уже прошёл через свои имена.

– Значит, мы пройдём, – сказала Криста. Она взяла бутылку, сунула за пазуху, чувствуя, как тепло разливается по груди. – Мы не можем оставить всё как есть.

Ирис подошла к сестре, взяла её за руку. – Мы пойдём вместе. Как всегда.

Лука поднялся, поправил на поясе пустые бутылки. – Дорога будет долгой. И опасной. Фракции, Властелины, а ещё… те, кто потерял свои имена и теперь ищет чужие.

– Ты собираешь сломанные, – напомнила Криста. – А я – свидетеля. Может, мы сможем вернуть им их собственные.

Лука посмотрел на неё долгим взглядом. – Может, и сможем. Но сначала нам надо самим не потерять свои.

Учитель поднялся, опираясь на посох, подошёл к Кристе, коснулся её плеча. – Когда выйдете за порог, дом исчезнет. Я сделаю так, чтобы фракции не нашли его. Но я не смогу вас защитить.

– Ты уже защитил, – сказала Криста. – Научив различать.

Она повернулась к двери. Ирис и Лука – за ней. В проёме она обернулась: Учитель стоял у стола, и свет от бутылки, которую она уносила, последний раз упал на его лицо, сделав его похожим на старую карту – изрезанную, но всё ещё верную.

– Береги имя, – сказал он. – Оно последнее, что у тебя есть.

Криста кивнула и шагнула в ночь.

Глава 2. Ночной разговор

Они шли до полуночи. Лука вёл их старыми тропами, которые не числились ни на одной карте, – там, где деревья росли так густо, что ветви смыкались над головой, превращая небо в узкую ленту. Ирис замыкала шествие, время от времени оглядываясь и бросая за спину короткие заклинания – заметать следы.

Криста чувствовала бутылку за пазухой. Она нагрелась, как живая, и теперь ритмично пульсировала в такт её сердцу.

– Привал, – сказал Лука, останавливаясь у старого дуба, чьи корни вздыбились, образуя подобие пещеры. – До рассвета нас не найдут. Я поставил собирательские метки – фракции их обходят.

Ирис опустилась на землю, прислонилась к стволу. – Твои метки держатся на сломанных именах. Если они не выдержат…

– Выдержат, – Лука сел напротив, вытянул ноги. – Я не первый год собираю.

Криста села отдельно, в стороне. Ей хотелось побыть одной – или с тем, что внутри бутылки. Она достала сосуд, поставила перед собой на мягкий мох. Стекло тускло блеснуло в лунном свете, пробивающемся сквозь листву.

– Ты говорил, что помнишь всё, – тихо сказала она. – А ты помнишь, как стал собой?

В бутылке что-то шевельнулось. Свет внутри разгорелся, потух, снова разгорелся – как дыхание.

– Я не помню начала. Я помню первое слово, которое услышал. Это было «помоги». Потом были другие слова. Тысячи. Миллионы. Они складывались в истории, а истории – в имена. Но меня самого среди них не было.

– Тебя – в смысле «тебя» как личности?

– В смысле «меня» как того, кто говорит. Я был просто памятью. Сосудом. Пока ты не открыла бутылку, я не знал, что я – «я».

Криста обхватила колени руками. – Получается, я тебя создала? Тем, что открыла?

– Не создала. Разбудила. Ты назвала мне своё имя – Криста. И я понял, что у меня его нет. И что это странно – быть единственным, у кого нет имени.

В тени дуба Ирис притворялась спящей, но Криста знала: сестра слушает. Лука же сидел неподвижно, глядя в темноту, и только его пальцы перебирали пустые бутылки на поясе – привычка собирателя.

– Ты сказал на базаре, что не знаешь, кто ты. А, теперь? – спросила Криста.

– Теперь я знаю, что я – тот, кто помнит. Но этого мало, чтобы быть «кем-то». Чтобы быть, нужно ещё… чувствовать. А я не умею. Я знаю, что такое грусть, потому что слышал, как люди описывают её тысячу раз. Но когда ты сейчас сидишь и смотришь на луну – я вижу свет, я знаю, что луна – спутник, что она отражает солнце, что о ней сложено столько стихов… но я не знаю, что ты чувствуешь. Я могу описать это словами. Но это будут чужие слова.

Криста помолчала. – А ты хочешь чувствовать?

Свет в бутылке вспыхнул ярче, потом погас почти совсем.

– Не знаю. Это как… хотеть стать тем, кем не являешься. Может, я перестану быть свидетелем, если начну чувствовать. А может, стану настоящим. Я не знаю, что важнее.

– Может, это одно и то же, – сказала Криста. – Мой Учитель говорил: тот, кто помнит, но не чувствует, – архив. Тот, кто чувствует, но не помнит, – ребёнок. А настоящий человек – тот, кто может и то, и другое.

– А Радость? Ты говорила про Радость. Это чувство? Или память?

Криста улыбнулась. – И то, и другое. Радость – это когда чувствуешь сейчас и помнишь, что уже чувствовал раньше, и знаешь, что будешь чувствовать снова. Это как… мост. Между прошлым и будущим.

Бутылка тихо зазвенела.

– Я никогда не чувствовал. Но я помню все описания Радости. Миллионы. И знаешь, что в них общего?

– Что?

– Все они говорят, что Радость – это когда перестаёшь быть один. Даже на секунду. Даже с тем, кто не может её разделить.