Костылев Валентин – Невская твердыня (страница 9)
Только и всего. После этого у Анны появилось желание два раза в день ходить к медвежонку – утром и в полдень. И каждый раз она чувствовала, что на нее смотрит этот красавец, этот сказочный гость, голос которого так очаровал ее. Недаром – она подслушала это однажды в разговоре отца с матерью – его полюбил сам государь Иван Васильевич. Царь призывал его к себе уже не один раз.
Еще веселее стало Анне и приятнее смотреть на отцовский дом, на пожелтевшие березки вокруг их жилища, даже на усадебные ворота, в которые верхом въезжает он. А в медвежонке она уже стала видеть не лесного зверя, а своего доброго слугу, тайного своего сообщника.
Феоктиста Ивановна подметила в дочери перемену. Успешнее спорилось в ее девичьих руках и шитье, и вязание, и всякое иное дело. Все выполняла она теперь с большею охотою, бодро и легко. И с родителями она стала еще ласковее. И в моленной дольше стояла на коленях и усерднее молилась.
Отец был молчалив. Посматривал озабоченно на оживленное, веселое лицо дочери, когда она сидела за прялкой или за вязанием, а один раз даже произнес вслух, сокрушенно вздохнув:
– Трудно человеку побороть в себе дух сомнения. Прости ты, Господи! Испорчены мы, грешные!
– Господь милостив, простит… – стараясь успокоить мужа, поспешила отозваться на его слова Феоктиста Ивановна.
Шли беспечально дни за днями. И вот однажды государь вызвал Никиту Годунова во дворец и приказал ему немедля снаряжаться в дорогу, сопровождать в Вологду обоз с корабельными снастями. В последнее время стали случаться нападения разбойников на государевы и торговые караваны. Многие крестьяне из разоренных войною и мором сел и деревень ушли в леса и примкнули к ворам. И велел царь написать грамоты к разбойникам, что коли они покинут татьбу и покаются, то государь их простит и на свою службу возьмет. Эти грамоты велел царь раздавать в деревнях по дороге в Вологду.
Никита Годунов, помолившись в Успенском соборе, взял с собою две сотни стрельцов и, провожаемый посадскими ротозеями, двинулся с обозом в путь.
Перед расставаньем с семьей он долго поучал жену и дочь, чтобы они хранили пуще глаза честь семьи. Ни одним словом он не намекнул на Игнатия Хвостова, но и матери и дочери было ясно, о чем идет речь. Благословил жену и дочь, прижал их по очереди к сердцу и помчался без оглядки к своему стрелецкому отряду на тот берег реки Москвы, в Стрелецкую слободу.
Поплакали Феоктиста Ивановна с дочерью, погоревали, а затем с молитвою снова занялись своею обычною работой.
После отъезда отца Анна стала еще чаще кормить медвежонка, а один раз и вовсе осмелела до того, что сама глянула на вышку и увидела… Игнатия. Он ей делал руками какие-то знаки. Она ничего не поняла, и это было ей очень досадно. Любопытство ее еще сильнее разгорелось.
Феоктиста Ивановна зорко приглядывалась к своей дочке. Она как мать, как женщина втайне сочувствовала ей. Вспомнила свою молодость, свои страдания из-за любви к Никите Годунову, вспомнила о тех преградах, которые мешали ее счастью, и ей стало неизмеримо жаль дочь. Но чем помочь, что можно сделать, чтобы дочь была счастлива?
Старинная русская поговорка гласит, что огня, кашля и любви от людей не спрячешь. Анна, как ни старалась спрятать свои тайные думы о незнакомце, поселившемся в их доме, – все же не раз выдавала себя. Феоктисте Ивановне не много нужно было, чтобы понять, что дочь думает и страдает о государевом молодце: «любовь, как говорится, в глазах видна». Да и молодец-то тоже стал беспокойнее и не раз, сидя у себя на вышке, песни заводил, чего прежде никогда не бывало, а пел он очень грустные песни. Мало того, стал часто спускаться во двор, кормить зерном голубей, которых Годунов в изобилии приручил к своему дому.
Феоктиста Ивановна с тревогой наблюдала все это, но поделать ничего не могла – не хватало смелости остановить парня, да и жаль было его и совестно. У нее у самой постепенно стало появляться какое-то нежное, теплое, материнское чувство к юноше, смешанное с жалостью. Ее самое смущали его голубые, опушенные черными ресницами, полные наивного любопытства глаза.
Борис Федорович упрекал Никиту за суровость и нежелание поселить юношу в своем доме. Это слышала сама Феоктиста. Она слышала, как Борис Федорович напомнил своему дядюшке, что сам он в юных годах не был тихоней и у всех на глазах шел в дом стрелецкого сотника, отца Феоктисты. Стало быть, Борис Федорович не против того… Он добрее!
Много думала обо всем этом Феоктиста Ивановна, многое втайне она осудила в своем муже, и особенно его непомерную строгость к дочери. Она решила положиться на волю Божью, усердно помолившись о том, чтобы никакого худа от сего не приключилось.
Сема Слепцов – долго ли, скоро ли, но привел-таки ватагу беглых мужиков в стан Ивана Кольцо. Рубаху хоть отжимай! Намучился Семен, а главное, народ ворчать начал, удержу нет!
– Ну вот, – сказал Сема. – Пришли. Где лад, там и клад и божья благодать.
Мужики перекрестились на все четыре стороны.
– Глупый я, черный человек, не родовитый, а думаю: в согласном стаде и волк не страшен, – обтирая пот с лица, с тяжелым вздохом произнес Семен.
Иван Кольцо – рослый, задумчивый детина, с большим вихром на лбу, толстогубый – осмотрел с кислой улыбкой вновь пришедших:
– Голь убогая! Кобыла и та вас всех улягнет. Где такие заморыши родятся?! Господи!
Он поморщился, укоризненно покачал головой.
– Кто малым доволен, тому Бог больше даст! Вот как, атаман! А между прочим, подай каждому из нас палец, а мы и руку укусим. Народ зубаст, осерчал. Коли что – не сдержишь, – проговорил Слепцов, кивнув головою в сторону своих односельчан.
– Ты не смейся, божий человек! – вступился в разговор дедушка Парамон. – Мир по слюнке плюнет – и море выйдет. Народ у нас дружный, охочий, всего натерпелся. Спаси, Господи, и помилуй, коли в деле струхнет! Николи!
Сказал, с важностью оглядел толпу своих товарищей и добавил: «Гляди, как смотрят!»
Раздались и другие голоса:
– Ты, мил человек, не думай, что криво зачесаны, – мысль в нас справедливая… Правды ищем. Семка обещал нас к правде привести. Добьемся ее, где умом, где кольем, рано либо поздно, а добьемся…
– Добро, братцы! – сказал Иван Кольцо, довольный находчивостью вновь пришедших мужиков. – Ого! Ого! Видать, колючие! Гоже так-то!
Он приказал своим есаулам выдать всем им оружие. Замелькали копья, шестоперы, кистени, сабли в руках слепцовских людей, рассевшихся на лужайке.
Место глухое, овраг глубокий, заросший можжевельником и папоротниками, окруженный дремучей дубравой, а со стороны реки Суры прикрытый непреодолимым буреломом. На двух высоченных дубах ватажники устроили дозор: двое парней, словно птицы, прилепились к стволам, сидя на сучьях, только лапти сверкают.
Совсем рядом построенная великим князем московским крепость Васильгородок, но это Ивана Кольцо не страшит: чуваши, хорошо знающие местность, держат дозор вдоль реки Суры и, коли надвинется опасность от васильского воеводы, – чуваши тотчас же уведомят ватагу. Дружба у беглых мужиков с чувашами и черемисой крепкая, надежная.
В откосах оврага ватажники нарыли множество землянок. Устроили там свои жилища. Вырыли место и для укрытия коней. Громадный навес из поваленного березняка соорудили над конским табуном.
– Теперь нас много и все заодно супротив бояр и купцов. Да и царского добра пограбить, коли на то Бог благословит, мы не прочь, – сказал, собрав ватагу в кучу, Иван Кольцо, – и случай такой нам Господь посылает… В Вологду из Москвы вышел богатый царев караван: там и деньги, и кошт, и одежа. Выходит: надобно нам догнать его, окружить да и стяжать, Господь что пошлет. А стрельцов при нем двести душ, а нас вдвое больше, да и нападем мы из засады…
Загудели ребята. Началась веселая кутерьма.
Руки у всех зачесались. Не нашлось бы в ватаге ни одного человека, чтоб от такого верного дела отказаться. Накипело у каждого на душе – несладко жить в боярской да дворянской неволе. Да и засиделись на Суре. Пора!
– Сделайся овцой – волки готовы! – так говаривали деревенские, сбросившие с себя иго барщины. Теперь каждый из них чувствовал себя способным бороться с этими волками, потому что шли сообща, дружной толпой.
Лица ватажников оживились, засияли, будто в праздничек. Несчастья бояться – и счастья не видать. Разглаживали бороды самодовольно. Кое-кто в кустарниках молился Богу, обратившись лицом к небу, молился о благополучном походе на царев обоз.
– Кто к Богу – к тому и Бог, – говорили молельщики. – Бог не в силе, а в правде. – И добавляли с улыбкой: – Бог-то Бог, да и сам не будь плох.
Правда! Не за ней ли гоняется народ, убегая в леса? Правда – светлее солнца, дороже солнца. Правды нет в вотчинах боярских, на усадьбах дворянских, правды нет и в лабазах купецких. И недаром Иван Кольцо постоянно всем говорит:
– За правое дело стой смело! Нас зовут татью, разбойниками, а у нас о правде-то душа более царской да боярской болит. Моя совесть чиста, и ваша совесть должна быть чистой, как у святых угодников, на которых царь молится.
Рано утром поднялась ватага.
По низинам туманило. Холодок забирался под одежду. В тишине слышалось бряцание оружием, ржание коней, сердитое покрикивание на них ватажников.