Костылев Валентин – Невская твердыня (страница 11)
Царевич Иван стоял на подушке кресла во весь рост, а вокруг него ничком по полу распластались юные княжата и боярские сынки.
Несколько минут царь Иван молча осматривал находившихся в горнице молодцов, а затем, обратившись к Годунову и Бельскому, сказал:
– Вот, глядите на боярских ребят! Любуйтесь боярскими сынками, как я вот теперь любуюсь на своего Иванушку… Каковы же плоды получим мы из сего семени?! О князья и бояре! Вникните в сие! Страшусь я судьбы детей своих и ваших. Несчастные! Они хотят победить скуку от сытости и беспечности умножением забав. Не успеют еще вступить в жизнь – и все уже для них истощено. В своей вельможной молодости они уже знают высокомерное отвращение к жизни и людям, они уже не смотрят с любопытством вперед. Сие прилично лишь выжившим из ума старикам. Каких слуг ты себе готовишь, царевич Иван?! – тихо произнес царь, ткнув с отвращением жезлом в сторону лежавших на полу юношей. – Куда ты и себя готовишь, несчастный?!
И обратившись к Бельскому, Иван Васильевич сказал:
– Богдан, вели выпороть их всех бичом на глазах царевича Ивана.
Бельский приказал боярским и княжеским детям встать и следовать за ним. Покачиваясь, щурясь, глупо и растерянно улыбаясь, двинулись юнцы вслед за ним.
Царевич Иван хмуро, исподлобья, следил за тем, как Бельский уводит его товарищей.
– Оставим царевича одного. Пускай подумает о том, как он будет править царством, коли его отец Богу душу отдаст.
Царь вышел из хором царевича.
Проходя через сад к себе во дворец, Иван Васильевич повел речь о том, что не радуют его дети бояр и князей, что его царским глазам хотелось бы видеть богомольных, трудолюбивых, любознательных юношей, скромных, украшенных добросердечием и мужеством. Он упомянул имя юноши Игнатия, которого хотелось бы ему поставить в пример боярским сынкам. Зело умен сей юноша, начитан в писаниях святых отцов, знает древний греческий и латинский языки, отважный всадник и меткий стрелок, а вместе с тем и скромный, послушный слуга государю. Он, царь, намерен приблизить его к себе и даже доверить ему большое дело. Но этот Игнатий – безродный, много видевший в своем сиротстве горя, юноша. Он не избалован, как дети бояр.
Оставшись один, царевич облокотился головою на руки. Его охватило мрачное раздумье. В глазах его застыло ожесточение, лицо побагровело; рукою он сжал серебряный кубок с такой силой, что смял его. Тяжело дыша, поднялся он с кресла, осмотрел хмуро бражный стол, налил себе вина в чашу и залпом выпил его.
В угрюмом оцепенении он прошелся несколько раз взад и вперед по горнице и затем отправился в спальню своей супруги Елены Ивановны. Маленького роста, полная, с наивно-девичьим лицом, она радостно встретила царевича, приподнявшись с постели. Он взглянул на ее большой живот и грустно покачал головою.
– Что ты, мой соколик, аль не рад, коли я тебе сыночка принесу? – сказала она, вспыхнув от охватившего ее волнения при виде хмельного мужа.
– Нечему радоваться. Ноне царевы дети не в почете. А уж приплоду их и того хуже будет. Грех ходит вокруг нас.
– Ты чем-то обеспокоен, миленький царевич мой? – испуганно спросила она.
– Елена!.. Ты – дочь Шереметева. Не довольно ли с вас, Шереметевых, бед от царя было? Пора бы вам знать, что горе по пятам за всеми нами ходит.
Царевна взглянула на мужа с испугом.
– Аль беда какая стряслась?
– Беда у всех одна: потемнел разум у нашего царя. Стар становится он. Неразумен в своих поступках. Наша земля посрамлена иноземною силой. Отец мой слаб, потерял веру в себя. Читал я у одного грека: не относись-де ко всем с недоверием, но будь со всеми осторожен и тверд. Мой отец потерял и осторожность, и твердость, осталось одно недоверие ко всем…
– Бог с тобой, Иванушко, что ты говоришь?! Тише! Тебя могут услыхать. Государь опалится на тебя!
– Не страшусь. Коли мне отец голову снесет, так тому и надо быть, но не стану я молчаливой овцой у него. Я – сын его, я – царевич! Мне после него сидеть на престоле. Должен я свою мысль иметь и своей волей жить!
– Ой, Иванушко, рано ты осмелел!.. Боюсь, боюсь, не ошибиться бы тебе.
– Не кручинься! Я не менее отца люблю Русь. За нее хоть на плаху!
Царевич подошел к жене и нежно поцеловал ее в щеку:
– Хмельной я… Прости! С тоски пью. Неладно воюет отец. Бог ему судья.
Сел около постели жены. Вздохнул.
– Турки… Крымцы… Ногаи… Литва… Поляки… Венгры… Немцы… Шведы… Вот сколько врагов у нас! Вот знатная работа Посольского приказа!.. – взволнованно проговорил царевич. – Запорошило глаза государю… Не видит он, куда идем!..
– Тише, родной мой!.. Могут услыхать… боюсь! – прошептала Елена.
Царевич, ничего не сказав, склонился к жене, крепко обнял ее.
– Прости меня! Недосуг мне с тобой миловаться, распря с отцом гнетет меня, гложет тоска… Оттого и бражничаю… Прости! Не гневайся!
– Бог с тобой, государь мой! Могу ли я гневаться на тебя? Того и в мыслях у меня не было.
Она крепко прижалась к широкой, могучей груди царевича Ивана. Лицо ее было печальное, бледное.
– Боюсь я, Иванушка, боюсь. Сны мне снятся худые… Не приключилось бы чего с тобою?
– Полно! Хуже того, матушка, что есть, уж и не придумаю. Разорили мы войною народ. Дворяне с посошным мужиком сравнялись. Бегут со своей земли, побираются, обнищали, кормиться им нечем… Воровским обычаем многие люди живут, на большие дороги уходят.
– Да что тебе, батюшка?! Бог с ними! Ложись. Приласкай меня. Соскучилась я!
– Глупая! В дни горести, слез, отчаянья и смерти могу ли я не думать о своем народе, о злосчастии дворян?! Государь гоняется за суетными утехами. Честолюбие одолело старика. Никакая слава человеческая не изгладит пятна, причиненного безумством моего отца… Горе нам, горе!
Царевич Иван схватился обеими руками за голову, в ужасе глядя на жену.
– Успокойся! – поднялась она в тревоге. – Пугаешь меня! Не надо!
– Нет! Нет! Не пугаю!.. Возвышающий себя – унизится – так сказано в Писании… Бедный отец, государь!.. Все наши соседи-короли смеются над ним… Погоди, я пойду к Годунову. Он успокоит меня. Он – мудрый. Не люблю его, но он… тверд, бесстрашен… Погоди… И государь его любит.
Царевич быстро вышел из опочивальни жены.
Иван Васильевич велел огласить в Боярской думе извлеченную из сундуков копию донесения германскому императору Рудольфу его посла, некогда посетившего Московское государство, – Иоганна Кобенцля.
Немецкий посол расхваливал московский народ и царя, славил его могущество и даже намекал на замеченное будто бы им доброе расположение русских к латинской церкви.
«Несправедливо считают их врагами нашей веры, – писал он. – Так могло быть прежде, ныне же русские любят беседовать о Риме, желают его видеть, знают, что в нем страдали и лежат великие мученики христианства…»
Бояре и посольские дьяки с великим удивлением слушали громогласное чтение дьяком Леонтием Истомой Шевригиным этого, шесть лет назад писанного немецким послом, донесения.
«Чего ради понадобилась государю оная эпистолия? – думали они. – Мало ли всякого вздора пишут иноземцы о Руси?»
Чтение кончилось. Царь с веселой улыбкой обвел глазами толпу недоумевающих бояр и дьяков.
– Слышали, что говорит о нас немчин?
– Слышали, батюшка-государь, слышали! – ответили бояре.
– Писано то немчином три года спустя после злосчастной ночи, коя была у франков в канун Варфоломея… Мы видели, сколь доблестно святой отец латынской церкви одержал победу над еретиками… Три десятка тысяч невинных душ загубили в едину ночь его попы и богомольцы!.. Святейший папа на радостях крестный ход учинил в Риме, из пушек палил, пляски безумные на площадях устроил… Не за то ли мы латынскую веру полюбили?!
Недоуменное молчание было ответом царю на его странную речь. Бояре растерянно озирались по сторонам: что такое с государем? Не помутился ли у него рассудок от военных неудач?
Царь, видя смущение своих приближенных, рассмеялся, тем самым приведя их в еще большую растерянность.
– Осталось нам теперь денно и нощно молиться о здравии папы Григория… Да помогать ему войною противу турок… Обижают, бишь, турки веницейских купцов, не дают плавать с товарами… Немчин тот – посол Рудольфа – и тут утешил папу, писал императору, будто царь московский и противу турок пойдет… бить будет неверных во имя римского спокойствия, ради латынской веры… Не правда ли, добрый русский государь?! Где есть христианский владыка увертливее царя Ивана, более его почитающий святейшего папу?!
Бояре робко притихли; вопросительно переглядываясь, со страхом прислушивались к насмешливому голосу царя, звучавшему временами каким-то непонятным мрачным торжеством, словно царь чему-то радуется, а чему – и сам не знает.
«Чему радоваться? Да и зачем ему понадобились эти разговоры о римском папе?»
Вдруг…
– И вот решил ваш государь посла отправить в Рим к тому же папе Григорию… Дружбу захотел свести государь со святейшим… Соскучился о нем – много наслышан о его премудрости. Писал тот немчин, будто хотим мы видеть Рим. Знать, тому и должно так случиться… Московским очам нелишне полюбоваться на тот древний город. Бывало то и при отце моем, Василии Ивановиче… Митя Мальт, то бишь Герасимов, ездил в Рим с грамотой к папе Клименту. То ж будет и у нас. А о прочем скажет вам дьяк Истома Шевригин. Слушайте!
Высокого роста, красивый, широкоплечий, Шевригин к тому же обладал мощным голосом. Ведая в Посольском приказе делами фряжскими[1], он хорошо знал все о сношениях Москвы с папским престолом. И теперь он, обернувшись лицом к боярам, стал излагать им свои сведения о бывших в прежние времена попытках римских первосвященников завязать дружбу с Москвою.