Костя Пластилинов – Тайны забытого оракула (страница 6)

Первый удар нанес Светозаров – резко, без предупреждения. Его рука взметнулась, и в воздух взвился лунный серп, сотканный из холодного серебристого света. Он сверкал, словно отточенное лезвие, несущее не просто удар, а приговор.

Артемиус не дрогнул. Не отступил ни на шаг. Лишь взмахнул рукой – и вокруг него вспыхнули красные свитки. Они взвились вихрем, окутав его пламенной завесой. Когда лунный серп столкнулся с этим щитом, раздался резкий треск – будто стекло разлетелось о скалу. Свет разлетелся осколками, а Артемиус остался невредим.

Но это было лишь начало. За первым ударом последовал шквал. Одиннадцать других учеников, охваченные гневом, страхом и завистью, бросились в атаку одновременно. Каждый из них выбрал свой путь, своё оружие, вложив в заклинания не только силу, но и бурю эмоций.

Тот, кто стоял слева, Всеслав Стрибогов, из Мертвозвездинска, взмахнул руками – и воздух наполнился пронзительным свистом. Из ниоткуда вырвался вихрь ледяных игл, сверкающих, как осколки мороза. Они неслись к Артемиусу, готовые пронзить его тело, оставить на коже узоры из крови и льда.

Рядом с ним другой ученик, Богдан Велесов, из Теньтильщиков, швырнул вперёд тёмную ткань – сеть теней. Она развернулась в воздухе, расширяясь, стремясь опутать Артемиуса, лишить его движения, превратить в безвольную куклу, запутавшуюся в паутине мрака.

Третий, Ярослав Перунов из Черносолнцева, закрыл глаза, сосредоточился – и ударил не телом, а разумом. Он попытался проникнуть в сознание Артемиуса, наслать морок забвения. Его цель – стереть память, вырвать из души все знания, превратить противника в пустую оболочку, забывшую даже собственное имя.

Четвёртый, Ростислав Черноборов из Набережной Звёздного Тумана, призвал дух ветра. Воздух задрожал, загудел, и яростный порыв рванулся вперёд, надеясь сбить Артемиуса с ног, швырнуть его о колонны, разбить о каменный пол.

Пятый, Олег Ярилов, из Рыжего Южного Тракта, разбросал перед собой зеркальные осколки. Они вспыхнули, отражая свет, и каждый осколок превратился в маленькое солнце, ослепляющее, режущее глаза. Артемиус едва успел прикрыть лицо, но свет проникал сквозь пальцы, пытаясь выжечь зрение.

Шестой, Игорь Боримиров, из Кровавой Набережной, бросил горсть пепла – и тот мгновенно ожил. Из серой пыли вырвалась стая летучих мышей. Они завизжали, закружились в бешеном хороводе, нацеливаясь на лицо, на глаза, на открытые участки кожи, чтобы вцепиться острыми когтями и зубами.

Седьмой, Михаил Светодаров, из Нового Светополотинска, взмахнул рукой, и из пола вырвались водяные струи. Они извивались, как живые змеи, стремясь оплести ноги Артемиуса, сковать его движения, утянуть вниз, в холодную глубину.

Восьмой, Гавриил Ветрович, из Таганского Холма, метнул огненные шары. Они летели, оставляя за собой дымные хвосты, и при приближении начинали шипеть, будто голодные звери. Их жар ощущался даже на расстоянии, а при ударе они обещали испепелить всё, что окажется на пути.

Девятый, Феодор Евдокиев, из Лесного Измайлово, произнёс заклинание – и пол под ногами Артемиуса зашевелился. Из трещин вырвались лианы, толстые и гибкие, покрытые шипами. Они потянулись к нему, пытаясь связать, задушить, впиться в кожу, как ядовитые змеи.

Десятый, Иоанн Параскев, из Китайгородского Лабиринта, ударил звуком. Его голос превратился в ударную волну, которая прокатилась по залу, била по ушам, как молоты, заставляла дрожать кости, грозила разорвать барабанные перепонки.

Одиннадцатый, Кассиан Прилуцкий, из Мистического Арбата, призвал духов‑призраков. Они возникли из тени, бесформенные и жуткие, с глазами, горящими холодным огнём. Они окружили Артемиуса, шептали проклятия, их голоса проникали в разум, как ледяные иглы, пытаясь сломить волю, посеять страх.

И наконец, двенадцатый, Димитрий Авнежский, из Тайного Чертолья, сделал шаг вперёд, вытянул руки – и вокруг Артемиуса возник вакуум. Воздух сгустился, стал тяжёлым, давящим, словно тысячи невидимых рук сжимали его со всех сторон, пытаясь высосать энергию, оставить его опустошённым, бессильным.

Но Артемиус уже был не там. Он вошёл в транс оракула – состояние, когда время теряет свою власть, становится вязким, тягучим, словно мёд. В его восприятии мир распался на символы и знаки. Удары, которые должны были поразить его мгновенно, теперь замедлялись, превращаясь в тягучие росчерки света, проплывающие мимо, как облака.

Заклинания, выпущенные учениками, стали видимы. Они извивались в воздухе, словно живые змеи, их формы менялись, а в воздухе разливался странный запах – смесь серы и мёда, сладкий и одновременно тошнотворный.

А свитки, кружившие вокруг Артемиуса, ожили. Они больше не были просто пергаментом. Они превратились в оружие: одни стали острыми, как клинки, другие – прочными, как щиты. Они двигались по его воле, отражая удары, парируя заклинания, защищая своего хозяина.

В этом состоянии Артемиус видел не просто атаку – он видел её суть. Он видел нити магии, связывающие каждого ученика с их заклинаниями, видел слабые места в их защите, слышал шёпот древних знаний, подсказывающий, как ответить.

Он не спешил. Он ждал. Потому что знал: когда время замедлится достаточно, он сможет нанести ответный удар – один, но такой, что изменит всё.

Катана появилась в его руке без его воли – она сама вышла из ножен, словно жаждущий крови зверь. Лезвие зазвенело, издав звук, похожий на крик павшего воина.

Первый противник – тот, что метал ледяные иглы, – упал, едва клинок коснулся его плеча. Не кровь хлынула из раны, а туман воспоминаний, и в нём мелькали образы: мать, зовущая ребёнка, первый урок магии, смех, ставший эхом.

Второй – тот, кто бросил сеть теней, – запутался в ней сам. Сеть превратилась в живую тьму, которая обвила его, шепчущая: «Ты забыл, кто ты есть».

Третий, пытавшийся ударить в разум, вдруг замер – его собственные мысли обратились против него, заставляя видеть кошмары, рождённые его страхами.

Четвёртый, призвавший ветер, ощутил, как тот обернулся против него, швыряя его о колонны.

Пятый, использовавший зеркальные осколки, увидел в них не Артемиуса, а своё искажённое отражение – лицо, полное ужаса.

Шестой, призвавший летучих мышей, вдруг понял, что они атакуют его самого, впиваясь когтями в кожу.

Седьмой, вызвавший водяные струи, оказался скован льдом, который поднялся от пола и сковал его ноги.

Восьмой, метнувший огненные шары, увидел, как они обратились в пепел и осыпались на него, словно могильный покров.

Девятый, призвавший лианы, почувствовал, как они оплетают его тело, душит, шепчут: «Ты не властен над природой».

Десятый, использовавший звуковые волны, вдруг оглох от собственного крика, отразившегося от стен.

Одиннадцатый, призвавший духов‑призраков, увидел, как те обернулись против него, нашептывая: «Ты продал душу за силу».

Двенадцатый, попытавшийся поглотить энергию, ощутил, как его собственная сила утекает в пустоту, оставляя его бессильным.

– Как вы смеете судить о том, чего не видите? – голос Артемиуса звучал, как звон погребального колокола. – Знайте: клинок мой – не оружие, а ключ. А книга – не запретная, а забытая. Те, кто скрыл её, боялись не знания, а силы, что оно пробуждает.

Светозаров попытался бежать, но красные свитки схватили его за ноги, подняв в воздух. Артемиус шагнул к нему, и его алый глаз вспыхнул.

Он поднял руку, и свиток у его ног взмыл в воздух. Символы на нём вспыхнули – но не холодным магическим светом, а синим пламенем алых маков. Символ проступил чётко, словно выжженный в самом пространстве: семь маков, расположенных по кругу, их лепестки переливались от багряного к чернильно‑красному; в центре – восьмой цветок, крупнее прочих, с чёрными прожилками, напоминающими иероглифами; между цветами вились тонкие стебли, превращающиеся в едва различимые письмена древнего наречия.

Это был знак Радомира – печать его рода, ключ к забытым знаниям. Когда символ полностью проступил в воздухе, зал словно замер, окутанный древней силой.

Светозаров побледнел. Он узнал этот знак – в хрониках его рода говорилось, что символ Радомира появляется лишь в переломные мгновения: перед гибелью или перед возрождением. Его пальцы дрогнули, а взгляд невольно скользнул к мерцающим макам, чьи лепестки переливались от багряного к чернильно‑красному.

Остальные ученики ощутили нечто необъяснимое – будто тысячи глаз из глубины веков устремились на них, оценивая, испытывая, взвешивая их души. Тени на стенах медленно склонились, словно в почтительном поклоне, а воздух наполнился странным ароматом – смесью мёда и железа. Этот запах, по древним легендам, всегда сопровождал самого Радомира, когда он проходил между мирами.

Для Артемиуса этот знак был не просто наследием предков. В нём заключалось многое: и тяжкое напоминание о долге, ведь он оставался последним в роду, и на его плечи легла непомерная ответственность – сохранить то, что другие веками пытались стереть из памяти. В пылающих маках таилось и предупреждение: их свет становился всё ярче, словно шептал: «Скоро всё изменится. Готовься». Но вместе с тем знак нёс и обещание – если Артемиус выдержит грядущие испытания, символ раскроется полностью, и тогда ему откроется истинное имя Источника, древнего источника силы его рода.