Костанца Казати – Клитемнестра (страница 71)
– Не ожидал встретить здесь кого-нибудь.
Клитемнестра молниеносно хватается за кинжал. За ней, стоя у дерева, наблюдает Эгисф. Волосы убраны назад, шрамы резко выделяются на лице. Она достает ноги из воды и кладет на землю кинжал.
– Ты следил за мной?
Возможно, старейшины были правы, и она его недооценила. Она прогоняет из головы внезапно нахлынувший страх, – такой человек, как Эгисф, наверняка почувствует его, как почувствовал бы волк.
– Я всегда прихожу сюда, – отвечает он. – Я приходил сюда, еще когда правил Фиест.
– Для чего?
– Чтобы побыть подальше от всех. Дворец в те времена был совсем не такой, как сейчас.
– Каким же он был?
– Более мрачным. Кровавым.
Ей не нравится его тон. Он говорит с ней так, будто ей невдомек, каково это. Будто она выросла среди нимф и целыми днями только и делала, что причесывалась и наряжалась в красивые платья.
– Сколько смертей ты видел?
По лицу Эгисфа расползается недовольство.
– Я видела сотни, – продолжает Клитемнестра. – В Спарте, когда старейшины приговаривали к смерти преступников, мои отец и братья сбрасывали тех в Апофеты. Бóльшая часть умирала сразу. Но были и те, кто жил еще день или два. Они стонали, пока птицы терзали их изломанные тела, и в конце концов истекали кровью или умирали от жажды.
Она силой вызывает в памяти эти картины. Как девочкой пряталась в зарослях, слушая вопли тех мужей. Были и другие крики, куда тише, но они ускользают от нее, точно тени.
Эгисф усаживается на камень рядом с ней. Кинжал остается лежать между ними, так что любой из них запросто может его схватить.
– Атрей всегда говорил, что принести вести может и один человек, – говорит Эгисф. – Когда прибывали гонцы, он всегда отправлял за ними своих людей, и они убивали всех, кроме одного. А потом он отправлял гонца назад с мешком, набитым головами его товарищей. Агамемнон и Менелай всегда участвовали в этой охоте, а я не мог. – Наверняка его наказывали, но об этом он не упоминает.
– Сколько мужей убил ты сам?
Эгисф пожимает плечами. Она смотрит, как ветер взъерошивает его волосы.
– Однажды я зарезал мальчишку, – отвечает он, глядя на свои руки. – Когда я разделался с ним, его лицо превратилось в месиво. – Воды источника меняют цвет, вслед за светлеющим небом. – Сколько раз вас секли?
Это уже начинает походить на игру. Они меряются своими невидимыми шрамами, ожидая, кто сдастся первым.
– Двадцать. Или больше. Я не уверена. Спартанская жрица ненавидела меня. Но с сестрой она обращалась еще хуже. Порола ее при любой возможности, но Тимандре всегда удавалось находить новые способы, чтобы разгневать жрицу. А что насчет тебя?
– Фиесту нравилось сечь слуг. Он хлестал их, пока на спинах не оставалось живого места. Ему везде виделись предатели. Он весь сочился злобой и подозрительностью, особенно после смерти сыновей.
Других сыновей. Он умело избегает вопросов, на которые не хочет отвечать, замечает Клитемнестра. Его слова уплывают сквозь пальцы, подобно струйкам дыма.
– А что же Атрей? – Она знает об отце Агамемнона то, что муж сам ей рассказал. Он был силен и мстителен. Однажды он голыми руками умертвил дикого кабана. Он каждую ночь проводил с новой служанкой, поэтому во дворце всегда было полным-полно беременных женщин.
– Атрей был куда хуже. – Эгисф останавливается. Они оба прекрасно знают, что сделал Атрей. – Никто не сравнится в жестокости с моим дядюшкой, – прибавляет Эгисф. – Никто, кроме его жены.
– Аэропы? – недоверчиво переспрашивает Клитемнестра. Она практически ничего о ней не знает, за исключением того, что ее измена с Фиестом положила начало бесконечной череде жестокостей и мести между братьями.
– Во дворце говорили, что если Аэропа шепнула что-то мужу на ухо, жди десяти смертей.
– Это правда?
– Я так и не узнал. Я старался держаться от нее подальше, никогда не заговаривал с ней первым. Как-то раз она сказала мне, что с мальчишек с такими холодными глазами, как у меня, нужно сдирать кожу живьем.
– Быть может, Атрей и Фиест любили ее именно за жестокость.
– Думаю, так и было. Какой бы яд ни бежал по их венам, в ней он тоже был.
Некоторое время они молчат. Невысказанные слова кружат рядом, точно птицы, которых невозможно поймать. Ей в голову забираются вопросы, щекоча ее изнутри, как капающая вода. Со сколькими женщинами ты был? Со сколькими служанками? Знавал ли ты наслаждение или же только боль?
Она оборачивается к нему и видит, что он не шевелясь смотрит на нее во все глаза. В его неподвижности есть что-то звериное. Ей хочется протянуть руку и прикоснуться к шраму на его щеке. Желание так велико, что она почти что чувствует его шрам кончиками пальцев. Похоже на увядший лист.
– Моя госпожа, – говорит он. И ничего больше. Утренний свет озаряет его оливковую кожу и отражается в глазах, отчего они начинают переливаться, точно снег на солнце.
Ей не хватает воздуха, и она не может вынести этого чувства. Она забирает свой кинжал и уходит.
29. Любовники
Она начинает тайком следовать за ним по утрам, перед тем как принимать старейшин и просителей, и на закате, когда он упражняется. Она осторожна. Она знает, что он легко может ее поймать. Он терпелив, как сторожевой пес.
Она следует за ним по узким улочкам акрополя и по тропинкам, бегущим через холмы в сторону гор. На тренировочную площадку и в купальни. Она всегда держится достаточно близко, чтобы видеть, чем он занят, но достаточно далеко, чтобы незаметно исчезнуть из виду, если он обернется. А оборачивается он часто: он передвигается так, словно на него охотятся, то и дело бросает взгляд через плечо.
Закончив упражнения, он углубляется в лабиринт узких улочек у дальних ворот. В это время дня там бурлит жизнь: мужчины передают из рук в руки бочонки с зерном и вином, повсюду, уткнув носы в землю, снуют собаки, старухи толкутся у каждой двери, точно стражи. Эгисф двигается, как тень: его силуэт резко выделяется на фоне светлых стен, и Клитемнестра идет за ним по пятам, натянув на голову хламиду. Они проходят мимо корзин с луком и яблоками, мимо мясников, отмывающих с рук кровь убитых животных, мимо женщин в дешевых побрякушках и с густо подведенными глазами.
Миновав множество боковых улочек, Эгисф всегда заходит в таверну, куда приходят поесть художники и торговцы. Он садится в самом темном углу рядом с винными бочками и пьет в одиночестве. Никто не обращает на него внимания. Все столы занимают торгаши, распевающие скабрезные песни, и мужи с перепачканными жиром бородами, поедающие хлеб с мясом. Расставленные повсюду лампы светят не ярче угольков в угасающем костре.
Клитемнестра наблюдает за всем этим снаружи, сквозь щель в деревянной стене ей видна бóльшая часть помещения. Проходящие мимо – в основном пьяницы и рабыни – ее даже не замечают. Она не задерживается там надолго и всегда возвращается на центральные улицы, когда близится время ужина.
В один из таких вечеров Эгисфа замечает торговец. Он громко похваляется тем, сколько дорогого янтаря продал, что его карманы теперь лопаются от золота, а затем его взгляд падает в темный угол, где сидит Эгисф. Он сверлит его взглядом, как ястреб, приметивший добычу.
– Это ты тот проклятый муж? – спрашивает он, неуклюже обходя столы. Он очевидно пьян. – Предатель Эгисф? – Он говорит громко, другие мужи умолкают и навостряют уши.
Клитемнестре хорошо видно лицо Эгисфа, на нем написана ярость. Торговец жирный, всю его грудь и руки густо покрывают волосы. Эгисф мог бы сбить его с ног одним ударом, но он не отвечает.
– Это ведь ты, не так ли? – напирает торговец и, гримасничая, останавливается рядом с Эгисфом. Толстяк обливается пóтом, щеки у него раскраснелись. Теперь уже все молчат, выжидают, подавшись вперед, чтобы было лучше видно.
– Так и есть, – спокойно подтверждает Эгисф. Его челюсти напряжены, кулаки стиснуты. Клитемнестра думает, что в следующую секунду он разрубит торговца пополам.
– Ты ведь приметный муж, – говорит толстяк, – и всё же ты приходишь в наш город в отсутствие царя и гостем живешь во дворце после того, как столько лет прятался. Стало быть, ты либо трус, либо надеешься поиметь царицу!
Таверна взрывается хохотом. Торговец плюет в сторону Эгисфа.
В конце концов смех стихает. Толстяк выжидающе смотрит, ядовито улыбаясь, точно гадюка. Эгисф медленно встает и вытирает плевок с руки. На лице его пылает гнев, но с ним соседствуют печаль и горечь. Клитемнестра почти что видит того мальчика, которым он когда-то был; мальчика, которого все избегают, дразнят или отталкивают.
И всё же он не ударяет торговца. Он уходит из таверны, пока все шепчутся у него за спиной, точно голодные крысы. Клитемнестра наблюдает за тем, как спешно он пробирается по улице, пока его силуэт не начинает теряться в гаснущем свете дня, а потом и вовсе исчезает.
Когда солнце начинает садиться, падая с неба, как пылающий стог сена, Клитемнестра спешит в сад, погоревать о своей милой Ифигении.
Она вспоминает ее щеки и изгиб шеи, ее мелодичный голос и разумные вопросы. Вспоминает, как она хмурила брови, играя на лире, как щурилась, когда пыталась научиться чему-то новому. Но, как всегда, эти мирные воспоминания оказываются запятнаны другими. Ее криками о помощи. Тем, как ее кровь обагрила жертвенник. Тем, как сурово и безразлично наблюдал за этим Агамемнон.