Костанца Казати – Клитемнестра (страница 61)

Одиссей едва заметно улыбается.

– Ты права. Оно у него есть.

– И какое же?

– Калхас говорит, что боги требуют жертву. Ты же знаешь, провидцы просто обожают кровь.

Клитемнестра смеется, но не может взять в толк, какое отношение это имеет к ней. Снаружи брезжит рассвет. Палатка уже начинает нагреваться.

– Знаешь, что сделал твой муж, чтобы заставить меня участвовать в этой войне? – спрашивает Одиссей, почесывая затылок. – Ты наверняка помнишь, что тогда в Спарте я не приносил той злосчастной клятвы.

– Я знаю, что он сделал, – отвечает Клитемнестра, но Одиссей продолжает:

– Когда его люди прибыли на Итаку, я притворился, что сошел с ума. Я не хотел отправляться на войну. У меня только что родился сын, да и Пенелопу, как ты знаешь, вечно терзают страхи о том, что я ее покину. – Одиссей усмехается собственным мыслям. – «Я сойду с ума», сказала моя умная жена, и тогда я решил изобразить, что сошел с ума, чтобы люди Агамемнона оставили нас в покое. Я сорвал с себя одежды, вышел голым на холод и начал вспахивать скованную морозом землю. В первый день они смеялись надо мной. Они почти что поверили в мое представление – я могу быть очень убедителен. Но на второй день они пошли во дворец, вырвали Телемаха из рук Пенелопы и бросили на землю прямо под плуг. Лезвие едва не рассекло его нежное тельце, прямо вот здесь. – Он дотрагивается до своего живота. – Тогда я остановился, поднял Телемаха на руки и сказал, что отправлюсь на войну. Можешь представить, в каком отчаянии была Пенелопа, хотя, конечно, она этого не показала. Моя жена не любит тревожить других своими чувствами.

– Мне грустно это слышать, – отвечает Клитемнестра. Она чувствует, как усталость расползается по ее костям, словно хворь. У нее кружится голова: наверняка от жары и отсутствия сна. На шеях и руках мужей поблескивает пот.

– Нам всем приходится чем-то жертвовать, – пожимает плечами Одиссей. – Я пожертвовал своим временем с женой и сыном, возможностью увидеть, как он вырастет.

– Я уверена, что ты увидишься с ним снова. – Она встает, чтобы взять воды, жара становится удушающей. Один из мужей тоже порывается встать, но Одиссей останавливает его взмахом руки. Странный жест.

Клитемнестра отпивает воды и освежает лоб. Пора идти к Ифигении, ведь свадьба через несколько часов.

– Я пойду, – говорит она, улыбаясь Одиссею. – Помогу дочери подготовиться.

Она ждет, когда его лицо расплывется в очередной хитрой улыбке, а вокруг глаз соберутся морщинки. Но лицо Одиссея так и остается бесстрастным. Он собирается что-то сказать, но вдруг в его глазах что-то мелькает, и он лишь холодно произносит: «Пора».

Прежде чем Клитемнестра успевает понять, что происходит, его люди вскакивают со своих мест и обнажают мечи. Она без раздумий тянется за своим, но в ее руке пустота: она оставила свой меч в шатре. Леон закрывает ее собой, крепко сжимая в руке короткий кинжал.

– Возвращайтесь в палатку, госпожа, – велит он. Она медленно поворачивается, чтобы сделать, как он сказал.

Но выход закрыт: трое стражников, дремавших снаружи, уже стоят на ногах, преграждая ей путь. Должно быть, они только притворялись спящими. Она обескураженно смотрит на Одиссея. Он глядит на нее в ответ.

– У нас есть два пути, – говорит он на удивление резко, – вы сложите оружие и останетесь здесь…

– Где Ифигения? – спрашивает Клитемнестра.

– …или, боюсь, мне придется оставить вас здесь в беспамятстве.

– Где она? – повторяет Клитемнестра. – Отвечай, или, клянусь, я зарежу тебя на месте.

– У тебя нет ножа, – рассудительно замечает Одиссей.

Леон отправляет свой кинжал в полет. Он вонзается одному из мужей точно в шею, а другой в это время отбрасывает его на стол. Раздается громкий треск ломающегося дерева, и Леон оказывается на полу вместе с обломками. Клитемнестра бросается в сторону и вытаскивает кинжал из шеи раненого. Позади нее стражники, а перед ней – безоружный Одиссей. Справа от нее Леон и его соперник, сцепившись, катаются по земле. Леон задыхается и молотит ногами.

– Отпусти его, – говорит Клитемнестра.

Стражники, что стояли у входа, бросаются вперед, их мечи окружают ее со всех сторон. Она отбивается от них, размахивая кинжалом Леона, но их слишком много. Она чувствует, как одно из лезвий рассекает ей ногу, и спотыкается. Они валят ее на землю, пока она кричит и продолжает размахивать клинком. Чья-то кровь брызжет ей в лицо. Они связывают ей руки и ноги толстой веревкой. Когда они пытаются заткнуть ей рот, она кусает их за руки, и они сами начинают кричать. В конце концов веревка оказывается у нее во рту, узел затянут так сильно, что у нее начинает пульсировать в голове. Леона нигде не видно. Она замечает, как люди Одиссея топчутся в нерешительности, прежде чем покинуть шатер. Она видит лицо Одиссея, когда тот опускается рядом с ней на колени, и ждет, что он заговорит, но Одиссей лишь молча кладет руку ей на колено, словно пытается успокоить собаку, а затем тоже уходит.

Она остается одна.

Веревка врезается в запястья, она почти не ощущает своих рук. Должно быть, ее привязали к креслу, потому что как бы она ни двигалась, она постоянно чувствует спиной что-то твердое. Она пытается собраться с мыслями, пытается не замечать боли, но жара обращает все ее попытки в прах. Из-за кляпа во рту полностью пересохло. Ей нужна вода. Ей нужно что-то острое.

В детстве, когда она не слушалась, Леда запирала ее в комнате без еды и воды. Когда начинало жечь во рту, она убеждала себя, что разум обманывает ее, что телу на самом деле не нужна вода, и так ей удавалось пережить наказание.

Усилием воли она заставляет себя сделать то же самое и сейчас. Сначала нужно подумать, а потом совершать какие-то действия.

Ее ошибкой стала доверчивость. Самая худшая ошибка, какую можно допустить. Она поверила человеку, который искусно использует слабые места людей, оборачивает против них самих. И он ее обманул. Многоумный Одиссей, как его называют, оказался обычным предателем. Разве что он оставил ее здесь, чтобы защитить? Но это едва ли возможно. Где Ифигения? Кто-то наверняка сейчас причиняет дочери боль, иначе зачем было приводить ее сюда, в шатер Одиссея? Ифигении нужна защита – пока она в безопасности, в безопасности и Клитемнестра. Поэтому – нет, Одиссей всё-таки предал ее, хоть она пока и не знает, ради чего.

Позади нее что-то шевелится. Слышится сдавленное, болезненное мычание, а затем – хриплое дыхание. Закусив веревку, она поворачивается, и кресло, к которому ее привязали, скребет землю. В противоположном углу шатра лежит Леон. Он едва жив: лицо побагровело, он хватает ртом воздух. Его тоже связали, в рот сунули веревку. Клитемнестра упирается ногами в землю и пытается сдвинуться с места, чтобы подобраться к Леону. На земле валяется кувшин, он упал вместе со столом во время драки, но внутри еще осталось немного воды. А рядом с кувшином – нож. Должно быть, они не заметили его, когда уходили. Клитемнестра видит, что снаружи двигаются какие-то фигуры. Похоже, что к ним приставили лишь двоих стражников.

Где-то вдалеке, на площади, собираются люди. Она слышит крики и молитвы, слышит, как воины скандируют свои призывы к богам. Скорее всего, Калхас совершает то самое жертвоприношение, о котором говорил Одиссей. Но где Ифигения?

Клитемнестра раскачивается и падает на колени. Кресло оказывается у нее на спине, песок царапает кожу. Стараясь не издавать ни звука, она подползает к ножу, а затем валится на бок и хватает рукоять кончиками пальцев. Она чувствует кровь на запястьях. Нож плохо заточен, кресло мешает, но в конце концов ей удается перерезать веревки на руках. Вместе с ними она освобождается и от кресла. Лишившись пут, она развязывает оставшиеся веревки, судорожно вдыхает и льет воду прямо на лицо, слизывая с кувшина капли. Снаружи говорят о чем-то стражники, но она не может разобрать ни слова из-за нарастающего гула с площади. Сбросив веревки, она, пошатываясь, силится встать, онемевшие ноги не слушаются.

У нее мелькает мысль о том, чтобы попытаться спасти Леона, но так она лишь выдаст себя. Да и он слишком слаб, почти не дышит. Так что она направляется к выходу в одиночку, сжимая в мокрой ладони тупой нож. Стражники хохочут над чем-то, их смех звучит громко и омерзительно.

Она выскакивает из шатра и наносит одному из них удар в шею сзади. Он валится на землю, как мешок с зерном, и тень оборвавшегося смеха навсегда отпечатывается на его лице. Второму стражнику она сворачивает шею, прежде чем тот успевает вытащить оружие. Без сознания он падает на колени, и Клитемнестра выхватывает из его рук меч. Лезвие легко рассекает кожу, кровь орошает песок.

Хор голосов всё нарастает, каждое слово четко отпечатывается в застоявшемся воздухе. Это песнь жертвоприношения, но Клитемнестра не может расслышать ни мычания, ни блеяния стада. Она спешно прокладывает себе путь между палаток, хотя большинство мужей, похоже, уже собрались на площади. Она пробегает мимо выгребных ям, где опорожняются двое, и устремляется к своему шатру, стараясь, чтобы гул голосов оставался с левой стороны.

Затем раздается крик. Голос ее дочери, отчаянный и напуганный. Она зовет на помощь. Крик доносится с площади. Клитемнестра бросается туда. Ей мешают сандалии: она спотыкается и сбрасывает их. Песок обжигает ноги.