Косовский Александр – Цемент и тесто (страница 2)

Она смотрела на него. Секунду, две, три. Потом уголки её губ чуть приподнялись – не улыбка, только намёк.

– Я Катя, – сказала она. – Если захотите чаю – приходите. По вторникам грибы свежие.

Она ушла в подсобку.

Через минуту свет в зале погас.

Александр вышел на улицу и долго стоял под дождём, глядя на тёмные окна. Вода текла за воротник, по лицу, по губам. Он не чувствовал холода.

В груди пульсировало.

Он не знал, что это.

Он думал – любовь.

-–

Пыль

После той ночи он не мог спать.

Стоило закрыть глаза – перед внутренним взором вставала она. Чёрные волосы до пояса, бледные руки, мнущие тесто. Глаза – тёмные, глубокие, без дна.

Он ворочался с боку на бок, сбивал простыню в комок, считал овец, считал удары сердца, считал трещины на потолке.

Сон не приходил.

В четыре утра он вставал, шёл на кухню, пил холодную воду из-под крана. Смотрел в окно на пустой двор, на мигающий фонарь, на чёрные ветки, царапающие небо.

В шесть начинал собираться на работу.

Бригада встречала его синяками под глазами и трясущимися руками.

– Ты чего, Сашок? – Лёха, напарник, мужик с лицом в красных прожилках, совал ему кружку с жидким кофе. – Баба какая завелась? Не спишь ночами?

– Нет бабы, – отвечал Александр.

– А чего тогда? Совесть мучает?

– Работай давай.

Он брал лопату и шёл месить раствор.

-–

Строительная пыль – это не просто грязь.

Это мелкая, липкая, всепроникающая взвесь. Она оседает на коже, забивается в поры, скрипит на зубах. Она въедается в лёгкие, и к вечеру кашель вырывает из груди серые мокроты.

Александр работал без респиратора.

Он вдыхал цемент, песок, известку, и этот холодный, мертвый прах заполнял его изнутри. Иногда казалось, что он сам превращается в пыль – медленно, день за днём, осыпаясь с костей серой трухой.

Но внутри, глубже пыли, сидела другая тяжесть.

Она звалась Катя.

Он не знал о ней ничего. Ни фамилии, ни возраста, ни откуда она родом. Только имя – сказала один раз, и он вцепился в него, как утопающий в щепку.

Катя.

Он повторял это имя про себя, мешая раствор. Катя, Катя, Катя. Лопата входила в цемент – Катя. Лопата переворачивала смесь – Катя. Пот катился по спине – Катя.

На обед он не пошёл.

Сел в углу бытовки, достал телефон, открыл фотографии. У него не было её снимков – она не разрешила бы. Но он сфотографировал пиццерию снаружи, на память. Витрина, вывеска, мутное стекло.

Он смотрел на это фото тридцать минут.

Лёха заглянул в бытовку, покачал головой:

– Точно баба. Заколебал ты меня, Сашок. Женись уже или бросай.

Александр не ответил.

Он не мог жениться. Он не мог бросить. Он не мог ничего, кроме как сидеть в промасленной куртке и смотреть на фото витрины, за которой, возможно, прямо сейчас она месит тесто.

-–

На четвёртый день он сдался.

После смены, не заезжая домой, сел в электричку и поехал в центр.

Сорок минут тряски, лязга, чужих локтей. Он стоял у дверей, вцепившись в поручень, и смотрел, как за окном проплывают серые многоэтажки, пустыри, гаражи-ракушки.

На Садовом кольце хлынул дождь.

Он добежал до пиццерии промокший до нитки, оставляя за собой мокрые следы.

Дверь была открыта.

Она стояла за стойкой, месила тесто. Волосы струились по спине, касались талии. На звук шагов подняла голову.

– Вы, – сказала она.

– Я, – выдохнул он.

– Чай?

– Да.

Он сел за свой столик, за свой угол у окна. Она принесла кружку – кипяток, пакетик на блюдце. Пальцы, ставящие посуду, мелькнули перед лицом – белые, длинные, с серебряным кольцом на безымянном.

Он смотрел, как она уходит.

Чай остывал. Дождь стучал по стеклу.

Он просидел три часа.

-–

Так началось его паломничество.

Каждый вечер, после смены, он садился в электричку и ехал к ней. Часа полтора в один конец, три часа в общей сложности. Он тратил на дорогу почти всю зарплату, но это не имело значения.

Важно было только одно – видеть.

Она работала одна.

Александр не сразу это заметил. В первый раз в зале был пожилой мужчина, в другой раз – молодая пара. Но персонала, кроме неё, не было.

Ни повара, ни официантов, ни уборщицы.

Только она.

Она принимала заказы, месила тесто, пекла пиццу, мыла посуду, убирала столы, закрывала смену. И всё это – с распущенными волосами до пояса.

Никто не возражал.