Косовский Александр – Цемент и тесто (страница 1)
Косовский Александр
Цемент и тесто
Цемент и тесто
Осень в Москве – это время, когда город гниёт.
Не быстро, не на глазах. Медленно, с достоинством. Листья превращаются в бурую слизь под ногами, асфальт трескается, и из этих трещин лезет холод. Воздух становится плотным, мокрым, им трудно дышать, он оседает на лёгких серой плёнкой.
Александр дышал этим воздухом десять часов подряд.
Стройка называлась «ЖК Золотая Заря», но золота там не было. Была глина, в которой увязали сапоги. Была ржавая арматура, торчащая из фундамента, как рёбра дохлого зверя. Была бетонная пыль, которая въедалась в кожу, забивалась в ноздри, скрипела на зубах.
Александр месил раствор.
Цемент, песок, вода. Лопата входит в сухую смесь с глухим звуком, переворачивает серую массу, снова входит. Спина горит, ладони стёрты в кровь, но остановиться нельзя – прораб смотрит из бытовки, прищурив поросячьи глазки.
– Шевелись, Сашок! Не дома!
Он шевелится.
Лопата входит, переворачивает, входит.
Восемь часов. Перерыв – пятнадцать минут. Доширак, залитый кипятком из общего чайника. Пластиковая вилка гнётся, доширак холодный, но Александр не чувствует вкуса.
Он смотрит на свои руки.
Кожа на ладонях стёрта до мяса. Водяные мозоли лопнули, под ними открылась розовая, влажная плоть. Края ссадин белые, размокшие от пота. В складках запястий – чёрная кайма из цементной пыли, смешанной с грязью.
Он трогает пальцем открытую рану.
Боль приходит не сразу – сначала тупая, потом острая. Хорошая боль. Чистая. Она отвлекает от другой боли, той, что сидит в груди и пульсирует в такт сердцебиению.
Эта боль не имеет названия.
Она появилась три недели назад.
-–
Пиццерия находилась в полуподвале старого дома на Садовом кольце.
Александр заметил её случайно – просто поднял голову, проходя мимо, и увидел свет в окнах. Тёплый, оранжевый, живой. За мутным стеклом горела вывеска: «Виа Грация». Буква «ц» не работала, мертво чернела пустотой.
Был вторник, половина девятого, и у Александра не осталось сил ехать домой.
Он толкнул дверь.
Внутри было тепло. Пахло дрожжами, сыром и чем-то сладковатым – не едой, нет. Чем-то другим, неуловимым, отчего у него свело скулы.
В пиццерии не было посетителей.
Все столики пустовали, стулья стояли ровно, на скатертях лежали идеально сложенные салфетки. Только у окна одиноко темнела пепельница с остывшим окурком.
За стойкой стояла девушка.
Она месила тесто.
Александр хотел сказать: «Здравствуйте, есть свободный столик?», но слова застряли в горле, прилипли к нёбу, превратились в сухой комок.
Она не подняла головы. Руки двигались ритмично, сильно, с хрустом выдавливая воздух из белой упругой массы. Пальцы вминались в тесто, тянули, сворачивали, снова давили.
Волосы лежали на спине чёрной тяжёлой волной.
Они спускались от макушки до самой поясницы, касались талии, струились при каждом движении, переливались в тусклом свете синевой. Не просто длинные – густые, плотные, живые. Таким волосам нужно море света, ветер, свобода.
В пиццерии, пропахшей жиром и моющим средством, они смотрелись чудовищно.
Неправильно.
Но никто ничего не говорил.
Девушка месила тесто, и Александр стоял в дверях, и время перестало существовать.
– Вы будете заказывать?
Голос низкий, чуть хрипловатый, без приветственных интонаций. Она подняла голову.
У неё были глаза цвета старого янтаря – карие, но в глубине проступала зелень. Болотная, тёмная, глубокая. Без дна.
Александр смотрел в эти глаза и чувствовал, как внутри что-то обрывается, падает в живот и там пульсирует, пульсирует, пульсирует.
– Чай, – выдавил он. – Самый дешёвый.
Она кивнула.
Волосы скользнули по плечу, коснулись стойки.
-–
Он просидел в пиццерии до закрытия.
Чай давно выдохся, заварка осела на дне горьким осадком. Он сжимал кружку остывшими пальцами и смотрел, как она работает.
Она не надела фартук. На ней была простая белая блузка и чёрные брюки. Блузка заправлена, но волосы лежали поверх, закрывали спину, касались пояса.
Никакой сетки. Никакого колпака.
Просто – волосы. И никто не возражал.
Она приняла заказ у единственного посетителя – пожилого мужчины в берете, который жевал «Маргариту» и читал газету. Убрала со стола, протёрла скатерть. Загрузила посудомойку. Снова встала к тесту.
Ни разу не посмотрела в его сторону.
Александр смотрел.
В какой-то момент она замесила тесто и начала раскатывать круг. Скалка ходила ровно, сильно, прижимая массу к мраморной доске. Пальцы поправляли края, подсыпали муку, разглаживали неровности.
Она работала как во сне – плавно, ритмично, без лишних движений.
Он не заметил, как пролетело три часа.
– Мы закрываемся, – сказала она.
Он вздрогнул, уронил ложку. Металл звякнул о кафель.
– Извините. Я сейчас.
– Ничего.
Она стояла у его столика, держа в руках пустой поднос. Волосы струились по спине, касались локтей. Вблизи они пахли не шампунем, не духами – чем-то холодным, лесным, прелым. Как земля в октябре.
– Вы новенький, – сказала она.
Это не было вопросом.
– Я… да. Проходил мимо.
– И зашли.
– Да.