Корвин – Облаченный (страница 1)

Корвин

Облаченный

Пролог

На улице шёл дождь. Крупные капли били по лицу, смешиваясь с потом после долгой гулянки. Я возвращался домой после того, как мы закрыли уже второй график — пьянка затянулась, и градус в голове перевалил за ту отметку, где реальность начинает плыть.

Свернул в переулок — короче так до дома. Наткнулся на нескольких человек. Они стояли стенкой, дышали перегаром и мокрой тканью. «Доставай кошелек», — сказал один, сбивчиво и зло.

Поскольку я много выпил и вообще уже плохо соображал, до меня дошло не сразу. Я переспросил — что-то вроде «чего?». Мозг обрабатывал команду секунд пять, за которые они успели переглянуться.

Тот, что был без бровей, решил не отвечать. Ударил меня в челюсть — не снизу, а сбоку, по кости. Голова дёрнулась, но от удара я не упал: мышцы были слишком расслаблены, чтобы вырубиться. Просто шатнулся назад и отошёл на шаг.

Решив, что надо обороняться, я сделал движение вперёд — и тут же пропустил удар в печень. Второй пришёлся в солнечное сплетение, когда я уже начал складываться. От боли я согнулся пополам, колени сами ударились в мокрый асфальт. Закрыл глаза — не от страха, а от спазма, который выжал из лёгких весь воздух.

Я не видел, как подошёл третий. Только ощутил: холодное лезвие ножа прошло через кожу и мышцы — прямо под рёбра с левого бока. Аккуратно, почти профессионально. Я почувствовал резкую и сильную боль. Внутри стало горячо.

Я упал на спину. Дождь теперь капал прямо в открытые глаза. Они обыскали меня — вывернули карманы, забрали деньги, телефон, даже зажигалку — и убежали, матерясь и смеясь.

Я лежал на мокром асфальте. С неба всё так же падали крупные капли. Я истекал кровью и не мог говорить — горло не слушалось. Боли почти не чувствовал. Всё немело: ноги, руки, грудь превращалась в тяжёлый ком, который не двигался. Только дождь стучал по лицу и смывал тепло.

В конце концов я закрыл глаза.

Глава 1.

Когда я открыл глаза, надо мной склонились двое. Мужчина и женщина. Они что-то говорили, но я не понимал ни слова. Язык был чужим, гортанным, с мягкими переливами.

Где я? — подумал я. И начал осматриваться.

В комнате горел камин. Дрова потрескивали, живой свет плясал на стенах. На полу — ковёр с замысловатым узором. Стены, пол, потолок — из светлого дерева. Большая кровать. Спальня. Всё чужое, но почему-то тёплое.

Я перевёл взгляд на людей. Женщина протянула мне руку. Я потянулся к ней — и увидел свои руки. Маленькие. Совсем детские.

Страх пришёл не постепенно — он ударил, как тот удар в подбородок в переулке. Я заплакал. А вместе со слезами пришло воспоминание: дождь, нож, мокрый асфальт, как я закрываю глаза.

Я умер. И переродился. Эти люди — мои родители.

Я плакал долго. А потом устал. И заснул под треск камина, всё ещё надеясь, что это сон.

Но когда проснулся снова — та же кровать, тот же свет, те же чужие руки — понял: не сон. И, наверное, впервые в жизни я сознательно решил не думать о прошлом. Просто не возвращаться туда. Иначе сойду с ума.

Смирись, — сказал я себе. — Ты здесь. Живой.

В комнату зашла женщина, которая, как мне казалось была моей матерью.

— Зейн, пора есть, — сказала она.

Зейн. Меня зовут Зейн.

Луиза. Так её звали. Невысокая, с длинными волосами цвета тёмного каштана. Миловидное лицо, большие голубые глаза, пышные губы. Она взяла меня на руки и покормила. Я ел жадно, как будто прошлая жизнь была голодной.

Потом меня одели, и мы пошли на улицу.

Мы миновали гостиную, кухню, потом длинный коридор с пахнущими смолой половицами. Дверь открылась — и меня ослепил солнечный свет. Когда глаза привыкли, я увидел деревню. Небольшую, аккуратную. Посередине — широкая река, блестящая, как нож, которым меня…

Я оборвал мысль.

Вокруг деревни стеной стояли ели. Будто защищали. Мой дом оказался на отшибе. Рядом с домом отец размахивал мечом. Движения были отточенные, злые, красивые.

Крис. Высокий, широкий, смуглый. Сквозь одежду проступали мышцы — видно, что тренируется каждый день. Глаза карие, волосы тёмные, лицо грубое. Кузнец, воин или просто человек, который умеет убивать. Я почему-то сразу это почувствовал.

В полтора года я пошёл. В три — уже говорил отдельные слова, хотя язык всё ещё давался тяжело. К пяти меня отпускали гулять одного. Я помогал матери по дому, отцу — во дворе. Таскал дрова, хотя они были мне по пояс. Учился не падать, учился не плакать по пустякам. Но в пять лет это удавалось плохо.

Однажды я бегал по дому, задел тарелку на краю стола. Она упала и разбилась. Острый осколок чиркнул по ноге — царапина, пустяк, но я заревел. То ли от испуга, то ли от того, что этот маленький порез вдруг напомнил тот, другой, глубокий холод — неважно.

На шум вышла мать. Увидела меня в слезах, увидела кровь. Осторожно села рядом, протянула руку к ране и тихо произнесла несколько слов.

Её ладонь засветилась. И царапина исчезла. Кожа стала гладкой, будто ничего и не было.

Я перестал плакать. И впервые за пять лет новой жизни понял:

В этом мире есть магия.

Глава 2.

После того дня я часто трогал место на ноге, где была царапина. Кожа осталась гладкой — будто ничего и не случилось. Но я помнил свет. И слова матери.

-Мам, а ты можешь меня научить? — спросил я однажды за завтраком.

Луиза отложила ложку. Посмотрела на меня спокойно, без удивления.

— Не могу, Зейн. Дар не передаётся через учение. Он или есть, или его нет.

— А у папы есть?

— Есть. Огонь.

— А ты можешь что-то кроме лечения? — спросил я.

— Нет, — она улыбнулась. — Только это.

— А у меня?

Мать улыбнулась, но не ответила. Я посмотрел на отца. Крис поднял голову от тарелки, глянул на камин. Тот вспыхнул ярче — без щепок, без огнива. Просто так.

— Узнаешь, — сказал он. — Рано говорить.

— А когда?

— Годам к восьми. Не торопи дар.

Я замолчал. Восемь лет — это была вечность. Мне сейчас едва исполнилось шесть.

В деревне магия была повсюду, но не как чудо — как инструмент. Как топор или гребень.

Сосед дядя Эрвин строил новый сарай. Его даром была Земля. Он не поднимал брёвна — они ему и не нужны были. Эрвин касался ладонью земли, и из неё вырастали глиняные столбы — ровные, крепкие, будто лепленные невидимой рукой. Между столбами он укладывал доски, которые сам же вырубил, и те сидели так плотно, что ветер не продувал.

Тётя Джульетта, которая жила через два дома, сушила бельё за минуту — Воздух собирал влагу в капли и уносил прочь. Она даже не смотрела на верёвку, просто вздыхала, и ветер начинал кружить вокруг её двора.

А старая Грета держала пекарню. Её даром была Вода, что казалось странным — какой смысл пекарю в воде? Но тесто у неё получалось такое, что люди приходили из соседних деревень. Она говорила: «Вода чувствует тепло, а я чувствую воду». Я не понимал, но булки её ел с удовольствием.

Отец свой дар показывал редко. Только когда растапливал печь — не спичками, а щелчком пальцев. Огонь вспыхивал сам, коротко и послушно. Или когда вечером в камине дрова догорали, а он сидел и смотрел на угли — и те начинали тлеть ярче, будто он их подбадривал.

Мать говорила, что его дар — сильный. Один из сильнейших в деревне. Но Крис не любил лишний раз его показывать. Не потому что стеснялся или боялся. Просто считал, что магия — не игрушка.

— Огонь не прощает глупостей, — услышал я однажды, когда он учил меня колоть дрова. — Сначала научись уважать, потом пользуйся.

Я кивнул. Топор был мне почти по пояс.

Однажды я спросил у матери:

— А бывают люди без дара?

— Бывают, — ответила она, не отрываясь от шитья. — Редко, но бывают.

— И как они живут?

— Так же, как все. Только без магии. Топором рубят, вёдра носят, хлеб пекут. Дар — это не главное.

Я задумался. Мне тогда показалось, что она говорит не совсем то, что думает. Или говорит правду, но не всю.