Кортни Саммерс – Это не учебная тревога (страница 2)

Проезжающая мимо машина, накренившись, сносит наш почтовый ящик, и несется дальше. Я ошалело делаю несколько шагов вперед и замечаю женщину, пошатывающуюся на нашем газоне. Это она звала на помощь? Она вся залита красным и, согнувшись, тянется руками к чему-то, чего я не вижу. Я не знаю ее, но всё равно зову. Мне нужно знать, ее ли кровью был забрызган отец. Несмотря на царящий вокруг шум, она каким-то образом слышит меня и поворачивает голову в моем направлении как раз в тот момент, когда меня хватает отец. Он затаскивает меня в дом и, отшвырнув в сторону, захлопывает перед лицом женщины дверь. Ударившись о стену, я успеваю мельком увидеть ее покрытый кровью рот, а в следующую секунду женщина начинает биться в нашу дверь. Отец хватает меня за руку и тащит за собой по коридору. Он идет так быстро, что я не поспеваю за ним. Споткнувшись, я падаю на колени, и он разворачивается ко мне. Я инстинктивно закрываю лицо руками, но отец лишь вздергивает меня на ноги и тащит в комнату отдыха.

В гостиной что-то взрывается.

Вдребезги разбивается наше панорамное окно.

Отец выпускает мою руку и поворачивается, чтобы вернуться в гостиную.

— Иди вниз, Слоун. И не двигайся!

Иди вниз. Двигайся. Не двигайся. Двигайся. Я ползу за ним, ползу, пока не вижу залитую солнечным светом гостиную. Весь пол усыпан стеклом. В окно, извиваясь, лезет женщина. Осколки, застрявшие в раме, впиваются в ее ноги и руки и рвут плоть. На белый подоконник капает кровь. Женщина не обращает на это внимания. Забравшись в комнату, она опускается на наш бледно-желтый диван, оставляя на нем красные отпечатки ладоней. Кажется, она даже не осознает, где находится. Она секунду не двигается, затем поводит плечами и шумно втягивает носом воздух. У меня перехватывает дыхание. Женщина дергает головой — налево, направо, налево, направо, — а потом вдруг замирает.

Она смотрит на нас, видит нас.

И бросается.

Отец с легкостью справляется с ней, потому что она маленькая и хрупкая. Сжав ее шею одной рукой, он другой пытается ухватиться за что-нибудь, чтобы себя защитить. Женщина щелкает зубами и впивается ногтями в его руку, раздирая кожу. При виде выступившей на его руке крови, она совсем звереет и выворачивает голову, пытаясь ее достать. Отец находит большой кусок стекла и, размахнувшись, вонзает его в ее грудь.

И еще раз.

И еще.

Но женщина не собирается умирать. Наоборот, с каждой новой раной она будто становится живее, сильнее. Она остервенело пытается вырваться из ослабевающей хватки отца, и он слепо режет ее стеклом, пока в отчаянии не втыкает его в ее левый глаз и женщина не перестает двигаться.

Она больше не шевелится.

Я смотрю на ее тело и сидящего рядом отца, забравшего у нее жизнь и залитого ее кровью. Он выглядит жутко спокойным, словно знал, что так всё и будет, словно сегодняшнее утро и должно было закончиться именно этим. Комната перед моими глазами начинает вращаться.

— Слоун, — зовет отец.

Поднявшись на ноги, я, пятясь, выхожу в коридор и натыкаюсь на столик с телефоном. Телефон с грохотом падает на пол, и его долгий гудок приводит меня в чувство.

— Слоун…

Я выбегаю за дверь и продолжаю бежать, пока не оказываюсь на тротуаре. Прямо передо мной, на дороге, врезаются друг в друга две машины. Еще одна секунда, и я бы оказалась между ними. Я отшатываюсь назад. В ушах стоит дикий скрежет металла. Обходя столкнувшиеся машины, я смотрю на то, что кажется мне единственно понятным в творящемся вокруг хаосе, и вижу всё словно в замедленной съемке. Мистер Дженкинс лежит в домашнем халате на своем газоне. Его тело дергается. Миссис Дженкинс, стоя на коленях рядом с ним, рвет на нем рубашку. «У него инфаркт», — думаю я. У мистера Дженкинса больное сердце. «Она хочет сделать ему искусственное дыхание».

Вот только всё совсем не так.

Пальцы миссис Дженкинс рвут не только материал рубашки мистера Дженкинса. Они рвут его грудь.

Часть I

Глава 1

Семь дней спустя

— Перекрой дверь! Перекрой эту гребаную дверь столами! Да, шевелись же, Трейс!

В идеальном мире я умиротворенно вытягиваюсь на постели. Я неделю тому назад засыпаю, чтобы не проснуться. Мое дыхание становится ровным и глубоким, а потом я перестаю дышать совсем. Я умерла. Но в этом мире Лили забрала с собой снотворное, и я всё еще жива. Я забираюсь на сцену, чтобы не попадаться на глаза Кэри и чтобы он не надавал мне указаний, хотя знаю, что должна что-нибудь делать. Должна помогать. Должна помогать, потому что на счету каждая секунда. Кэри постоянно это твердил, когда оставив общественный центр, мы бежали по улицам, пересекали аллеи и прятались в пустых домах. И он прав — важна каждая секунда.

За секунды можно потерять всё.

— Харрисон, Грейс — на вас входная дверь! Райс — за мной. Нужно осмотреть коридоры.

Я прячусь за занавеской. Я чувствую смерть. Она вокруг, но пока еще не во мне. Пока еще я жива. Я ощупываю свое тело, ища то, чего не должно на нем быть. Мы были через одну улицу отсюда, когда они бросились к нам со всех сторон. Они тянули ко мне руки с той безумной алчностью, которая и делает из людей таких, как они. Кэри утащил меня, не дав произойти тому, чего я так ждала, но мне показалось… Показалось, я что-то почувствовала… Может быть…

— Слоун? Где Слоун?

Мне никак не удается ощупать спину.

— Райс, коридоры…

— Где она?

— Нам нужно проверить коридоры! Сейчас!

— Слоун? Слоун?!

Я смотрю вверх. Над головой висят квадратные штуковины, странные и зловещие. Прожектора. Не знаю зачем, но я вытаскиваю из кармана мобильный и набираю номер Лили. Если это конец, то я хочу, чтобы она об этом знала. Хочу, чтобы она это услышала. Вот только ее номер не отвечает, не отвечает с тех пор, как она ушла. Как я могла об этом забыть? Мне не верится, что я это забыла. Вместо голоса Лили раздается голос какой-то женщины: «Слушайте внимательно». Он кажется мне знакомым, словно это голос чьей-то мамы. Не моей. Моя умерла, когда я была маленькой. Лили была постарше. Автомобильная авария…

— Слоун! — Райс рывком отодвигает занавеску и видит меня.

Я роняю телефон, и он со стуком падает на пол.

— Какого черта ты творишь? Нужно идти… — Он бледнеет, разглядев выражение моего лица. — Тебя укусили? Укусили?

— Я не знаю… — Я расстегиваю и снимаю с себя рубашку, прекрасно осознавая, что он увидит мою грудь прежде, чем я отвернусь, но мне всё равно. Мне нужно знать. — Я ничего не вижу… ничего не чувствую…

Райс проводит ладонями по моей спине, ища характерные отметины, тихо моля, чтобы их не было. Я задерживаю дыхание.

— Ничего… Никаких укусов… Ты цела… Ты жива…

В банкетном зале шумят и суетятся люди, которые очень сильно хотят жить. Я же цепенею.

Я цела. Я жива.

— Ты уверен?

— Уверен. А теперь идем, нам нужно…

Я цела. Я жива. Жива. Жива.

Райс хватает меня за руку. Высвободившись, я медленно надеваю рубашку — медленнее, чем следовало бы. Я цела. Яжива. Я даже не знаю, что это слово означает.

— Слушай, нужно вернуться к остальным, — говорит Райс, пока я застегиваю пуговицы. — Нужно забаррикадировать еще три двери. — Он снова хватает меня за руку и разворачивает к себе. — Посмотри на меня. Ты готова? Слоун, ты готова?

Я открываю рот, но из него не выходит ни звука.

Глава 2

Семь часов спустя

Наверное, так себя чувствовала Дороти. Или, может, чувствовала бы себя так, будь она шестью перепуганными подростками, а Оз — адом. Должно быть, всё это — чья-то злая шутка. Мы — шесть перепуганных подростков, старшая школа — последнее уцелевшее здание в Кортеже, и я не знаю, можно ли найти лучшее или худшее место, чем это, чтобы провести в нем свои последние дни. Этим местом должен был стать общественный центр. Сначала мы направились туда, как нас всегда и готовили — в специальное временное убежище, подготовленное для экстренных случаев, которые, как мы предполагали, никогда не произойдут, — и потеряли его первым. Там было слишком много нас и слишком много их. Каким-то образом нам удалось пробиться из одного конца города в другой. В обычных условиях это заняло бы у нас всего сорок минут.

В этих условиях — неделю.

— Слушайте внимательно.

Из радио сквозь помехи снова и снова доносится до нас одна и та же запись женского голоса. Мы сделали всё, что он велел нам сделать. Заперли и забаррикадировали двери. Занавесили окна, чтобы никто и — что более важно — ничто не могло увидеть нас снаружи.

— Не привлекайте к себе внимания, — говорит женщина, но мы и сами уже поняли это. — Найдите безопасное место и оставайтесь там. Помощь скоро придет.

Кэри сидит на сцене напротив меня, ожидая, что хоть что-нибудь в сообщении изменится. Ничего не меняется.

— Это не учебная тревога. Слушайте внимательно. Это не учебная тревога.

Но я думаю, она ошибается. Я думаю, нас кто-то проверяет. Не может быть по-другому.

Грейс и Трейс сидят у сцены на полу. Сестра шепчет брату что-то на ухо, и он кивает на то, что она ему говорит. Трейс выглядит плохо. Болезненно. Он берет сестру за руку и крепко сжимает ее, впиваясь пальцами в кожу, словно хочет удостовериться, что она существует. Через некоторое время он чувствует на себе мой взгляд и поворачивает ко мне бледное лицо. Я смотрю ему в глаза, пока меня не отвлекает хаос снаружи — на улице, где всё падает, рушится и разбивается одновременно. Иногда из всеобщего шума можно вычленить отдельные звуки — крики и плач людей, пытающихся удержаться рядом друг с другом, — но потом они все поглощаются другими, более громкими.