Корнелия Функе – По серебряному следу. Дворец из стекла (страница 70)

Однако, пока он приближался к ней, девушка не исчезла, а когда остановился рядом, ощутил тепло человека из плоти и крови.

Вид у девушки был совершенно потерянный.

Как же ему было не влюбиться?

Удивительно, как он имени своего не забыл. Юноша промямлил его, смущаясь, как школьник, а потом с неловким поклоном спросил, как зовут незнакомку.

Она не ответила.

Просто смотрела на юношу. Как на кого-то, кто тебе снится. Ее имя он узнал только на следующий день. Росио – на его языке это означало «роса». Росио Барас. До самой смерти капли росы будут казаться Рикардо похожими на жидкое стекло.

Хозяин продолжал ссориться с женой из-за шурина – похоже, всегда его недолюбливал. Замолчал он, лишь когда Рикардо стал отсчитывать на стойку монеты за вино и кофе. Жена его лишь мельком глянула на девушку из зеркала – наконец хоть кто-то освободил их от засидевшегося посетителя.

Рикардо открыл дверь кафе, и Росио Барас последовала за ним на улицу так неуверенно, словно ребенок за незнакомцем в темный лес. Она разглядывала газовые фонари, мутным светом окутывающие вымощенную булыжником мостовую, витрины, проезжающие мимо дрожки и вздрогнула от громкого выхлопа автомобиля.

– Это феи колдуют? – Ее испанский был таким же старомодным, как и одежды. Рикардо послышался в ее речи андалузский акцент. – Я думала, они используют только воду! Ох, мама ведь меня предупреждала: «Росио, никогда не прикасайся к зеркалу». Говорят, у халифа Кордовы есть такое, что показывает ему врагов.

Феи колдуют… эти слова прозвучали отголоском прошлого, где улицы темны, а люди – чисто дети!

А дело было в 1869 году. Только что по Суэцкому каналу прошел первый корабль. Врачи в больнице «Провинсьял» совсем недавно начали дезинфицировать инструмент перед операциями. В Нью-Йорке поезд проехал по рельсам высоко над городом!

Но она вышла из зеркала.

Рикардо привел ее к себе в неотапливаемую комнату и уступил свою кровать. Она спала, а он раз десять рисовал ее лицо, заполняя страницу за страницей в своем блокноте не дворцами и церквями, а ее дышащей плотью. Волосы девушки потускневшим золотом покрывали застиранный лен наволочки.

На следующий день Рикардо купил ей одежду, какую носили все женщины. Он показал ей королевский дворец, сокровища Дескальсас-Реалес, монастыря босоногих принцесс, фрески на фасаде Каса де ла Панадерия, Дома булочника. Он сводил ее в Прадо – ведь для него не было в Мадриде места прекраснее. Но она останавливалась только у картин с изображением фей, единорогов и кентавров, а на обратном пути рассказывала ему о брухас – ведьмах, которые превращаются в сорок, и адас – феях, которые сводят с ума юношей, подобных ему, показываясь им в воде заболоченного пруда.

Вечером она поставила у двери миску с молоком и объяснила ему, что надеется привлечь несколько дуэнде: глядишь, домовые приберутся в его комнате лучше, чем это делает хозяйка.

Рикардо ничего такого и слышать не желал. Мир, откуда она пришла, сбивал его с толку. Юноша не понимал, почему она не хочет признать, что этот мир и это время гораздо лучше. Он хотел жениться на ней. Построить для нее дом. Да что там дом – дворец!

Но Росио Барас с каждым днем становилась все бледнее. Она отказывалась носить купленные им платья и страшно рассердилась, когда узнала, что одежды, в которых она вышла из зеркала, он просто выбросил. Но разве смогла бы она в своей прежней одежде когда-нибудь забыть, что не всегда спала с ним рядом?!

Когда она просилась в кафе «Колон», он приводил ее в другие кафе и делал вид, что сам удивлен, что место оказалось не то. В «Эль Эспехо»[20] она прикладывала ладонь ко всем зеркалам, пока официант злобно не поинтересовался, не поможет ли она ему вечером их полировать.

Росио стала исчезать по ночам, и, когда однажды утром разбудила его с улыбкой облегчения на губах, он понял, что она нашла кафе «Колон».

И старое зеркало.

Она просила его пойти с ней. Она рассказывала ему о принцах и королевах, для которых он мог бы строить дворцы своей мечты, о халифах, украшающих свои крепости мозаиками и летающих на коврах-самолетах над крышами города, носящего в ее мире имя Майрит.

– Рикардо, неужели ты не хочешь увидеть единорогов? – спрашивала она. – Они пасутся на площади, которую вы называете Пласа де ла Паха![21] Ты сможешь в своем доме построить под лестницей квартиры для дуэнде, и они будут блюсти в нем чистоту получше, чем твоя ужасная хозяйка.

Безумие. Вот что это было. И ничего больше.

Разве по ночам она не просыпалась оттого, что ей снился великан, растоптавший двоих ее братьев? Она носила амулет в защиту от людоедов, а увидев арену Пласа де Торос де Лас Вентас[22], спросила, превращаются ли и в его мире тореадоры в быколюдей, если бык пропорет им кожу или их расшитые одеяния.

Как она может хотеть вернуться туда?!

Росио…

Она обняла и поцеловала его, когда он согласился обменять у хозяина кафе «Колон» ее золотой амулет на зеркало. Рикардо не рассказал ей, что днем раньше получил заказ на проект дома от одного богатого мадридского торговца сахаром. Он не сказал ей, что ни в коем случае не собирается жить в мире, где нет ни поездов, ни автомобилей, а человек вроде него может добиться чего-то, лишь став фаворитом какого-нибудь правителя. Не говоря уже о великанах и людоедах!

Он жаждал только Росио, девушку из стекла, как называл ее про себя! И ничего больше – и он не хотел дольше жить в страхе однажды потерять ее.

Вот он и пошел, как обещал, в кафе «Колон». Только амулет оставил у себя в кармане, а вместо этого заплатил двум мужчинам, заливающим глаза самым дешевым вином, чтобы те учинили драку. И когда они разбили зеркало, все выглядело неудачным стечением обстоятельств.

В треснувшем зеркале Рикардо увидел свое отражение. Зрелище было не из приятных.

Как же любовь может сделать человека таким уродом?!

И таким глупцом…

Он не сомневался: уж он-то убедит Росио, что ни в чем не виноват и что просто принес ей плохую новость. Но она слишком хорошо его знала. Даже в старости Рикардо все еще помнил взгляд, с которым Росио Барас выслушала его историю. Любовь в ее глазах разлетелась вдребезги, как стекло, которое, ругаясь, сметал в кучу хозяин кафе «Колон».

Он бросился за ней, когда она молча развернулась и стала спускаться по узкой лестнице, где у подножия высунула голову из двери любопытная хозяйка.

Росио не оборачивалась, сколько бы он ни звал ее, пока не дошла до парка, где они раньше гуляли вместе.

Уже стемнело, но она шла дальше. Все дальше и дальше, пока не скрылись за деревьями освещенные газовыми фонарями улицы. Она шла все быстрее и быстрее, словно так могла бы покинуть его мир.

Наконец она обернулась и раскинула руки.

Жаворонок, в которого она превратилась, был почти такого же цвета, как ее каштановые волосы. До самой смерти звучал у Рикардо в ушах шелест его крыльев.

В Мадриде, в парке Ретиро, стоит дворец из стекла.

Его построил знаменитый архитектор Рикардо Веласкес Боско.

Говорят, он часами стоял там и наблюдал за птицами, случайно залетающими в пространство между стенами из стекла и железа.

Но жаворонок, для которого он построил этот дворец, так никогда и не вернулся. Хотя стеклодувы утверждали, что в горячую стеклянную массу, до того как она застывала, Рикардо Веласкес Боско добавлял свои слезы.

Глаза помнят

Критики любили писать, что вдыхать жизнь в каменные тела он научился у Микеланджело.

Роден с ними не спорил. Они много чего писали и ничего не понимали. А когда было иначе?! Он презирал отточенные формулировки их суждений, вырубленных в граните их невежества. Как и они презирали Родена за то, что он всего лишь сын служащего полиции и портнихи.

А научился он этому вот как. Их увидели его глаза. Людей из камня. В одном лесу в Бельгии, недалеко от Шарлеруа, в области под названием Черная земля, где копоть оседала даже на деревьях.

Может, то же самое произошло когда-то и с Микеланджело.

Лошадь, которую Роден позаимствовал у друга, сошла с дороги, учуяв воду ручья. Как же он проклинал себя за то, что взял эту упрямую клячу, а не сел в дилижанс! Но в те дни он, Огюст, сын портнихи, с лицом и руками фабричного рабочего, был настолько беден, что едва ли мог позволить себе поездку в дилижансе, не говоря уже о билете на поезд.

У мужчины кожа была бледной, как мрамор, из которого позже Роден вырубит бесчисленное множество тел. В коже у женщины проглядывал аметист, словно кто-то нанес на нее татуировку бриллиантами. Их каменные губы слились в поцелуе, и сжимали они друг друга в объятиях так, будто ничего вокруг них больше не существовало.

Лица. Руки. Губы из камня. Дышащие. Любящие. С тех пор камень для Родена не переставал дышать никогда.

Они заметили его, когда лошадь, подняв морду из ручья, фыркнула.

Взгляд их светло-золотых глаз обнаружил его за деревьями.

Женщина схватила саблю, лежавшую в траве среди брошенной одежды – военной формы. Серой, как гранит. Ткань казалась очень грубой на фоне отполированной гладкости ее кожи.

Роден успел вскочить в седло до того, как женщина его настигла.

Каменные люди что-то прокричали друг другу. Голоса их звучали так, как если бы заговорил камень в его мастерской.

Ввалившись в ближайшую харчевню, он наверняка был похож на сбежавшего из лечебницы сумасшедшего. Он заказал бутылку абсента, сел у окна и не отрываясь смотрел на дорогу, выведшую его из леса. Он так и сидел там, когда вечером трактир заполнился рабочими фабрик, трубы которых виднелись на горизонте. Роден спросил их про людей из камня, но они лишь посмеялись над ним, поинтересовавшись, не встретилась ли ему спятившая старуха из ближайшей деревни. Дескать, она бросает в колодцы свежий хлеб, чтобы задобрить каменных людей.