Корнелия Функе – По серебряному следу. Дворец из стекла (страница 67)

Когда Джекоб вынул из бездонного кисета скрипку, два десятилетия провисевшую молча на стене у Тома Хьярты, глаза старого скрипача округлились, и пальцы его чуть ли не с благоговением сомкнулись вокруг стройного грифа и идеально округлого корпуса.

– Айкинскьялди, принеси лошадку! – проскрипел Асбьорнсен, и ниссе в ожидании собрались на верстаке у него за спиной. Трое помогавших Джекобу и Лиске на обратном пути раз двадцать извинились за то, что какое-то время не могли издать ни звука – все из-за кошки! Ниссе с котами не очень-то ладят.

Айкинскьялди появился в халате: как-никак глубокая ночь на дворе. Грудь его покрывала черная борода – ни дать ни взять медвежья шерсть. Однако при виде скрипки, которую так почтительно сжимал в руках Оле Ваттенкрассе, даже карлик сделался, похоже, чуть менее угрюмым. Снятую им с одной из полок маленькую лошадку вырезал не тролль. Асбьорнсен играл с ней еще ребенком, а до него – его отец и отец отца. Такие даларнские лошадки в Свериге повсюду. У некоторых пририсованы поводья и седла, другие – пятнистые или в полоску. Эта была красной, под цвет дому Асбьорнсена, с сине-желто-красными поводьями. Карлик поставил ее на мозолистую ладонь тролля, и тот кивком велел Оле Ваттенкрассе начинать.

Старик так осторожно коснулся смычком струн, словно боялся повредить их натянутым на смычке конским волосом.

Первый звук, пропетый скрипкой в ночь, напоминал звук пробуждения от долгого, глубокого сна. Однако затем она наполнила мастерскую такой сладостной музыкой, что у Лиски на глаза навернулись слезы. Красная лошадка на ладони Асбьорнсена взбрыкнула и закружилась. В такт мелодии, которую пела скрипка, она вставала на дыбы и мчалась вверх по руке тролля, останавливаясь лишь у него на плече.

Оле Ваттенкрассе следил за ней взглядом, и на морщинистых губах у него играла счастливая улыбка. Казалось, с каждым извлекаемым из скрипки звуком он становится чуть моложе. Смычок плясал по струнам все быстрее, а в ушах у Лиски шумела река, и в водах этой реки преломлялись солнечные лучи. Ей чудилось, что она ощущает на коже пену и прохладная вода ласкает ей щиколотки. Она видела обросший ракушечником замок на дне какого-то озера, косяки рыб и водяных, белых речных коней – бекахестов, как их называют на севере, – и необыкновенной красоты водяного с длинными черными волосами, играющего на скрипке под пенящимся водопадом. Когда Оле Ваттенкрассе опустил смычок, ей с трудом верилось, что она по-прежнему в мастерской тролля, но видения исчезли, и лошадка вновь стала всего лишь резной игрушкой.

– Да, это скрипка стрёмкарлена, – сказал Оле Ваттенкрассе, кладя ее Джекобу на колени. – Сердечное спасибо, что позволили мне сыграть на ней. К сожалению, отец мне свою пока не завещал. Он наверняка сам будет играть на ней еще много столетий, высоко наверху, в диких лесах, где ему внимают медведи и волки. Он предпочитает несколько более необузданных слушателей, – прибавил старик с улыбкой. – Как и большинство стрёмкарленов.

Джекоб провел пальцами по струнам, словно надеялся еще немного послушать эту песню, а затем натянул на тонкий гриф бездонный кисет, и скрипка вновь исчезла в его колдовских безднах.

– Желаю вам, чтобы Том Хьярта никогда не узнал, что видел настоящих воров, – сказал Айкинскьялди, возвращая лошадку на прежнее место на полке. – А что вы сделали с другими инструментами?

Джекоб засунул руку в бездонный кисет и вытащил оттуда три флейты гномов, гобой, глокен-шпиль[17] и, наконец, – с некоторым усилием и к изумлению всех присутствующих, – никельхарпу.

– Можно вы сами найдете этим инструментам новых владельцев? – спросил он тролля. – Но лучше не настолько богатых, как кронпринцы.

Харвард Асбьорнсен обнажил в улыбке великолепные зубы:

– Конечно. И надеюсь, вы оба еще не раз наведаетесь к Тому Хьярте.

– Пусть лучше наведаются другие, – откликнулся Джекоб, засовывая бездонный кисет в карман. – В следующий раз нам, пожалуй, даже с помощью рыжих волос Лиски так легко не отделаться. Но может, удастся уговорить маэстро Ваттенкрассе съездить с нами в Лунд?

Ему даже не пришлось пускать в ход все свое красноречие. Старику достаточно было возможности еще раз сыграть на скрипке стрёмкарлена.

Он сыграл у постели больной дочери Катрины Кристель, и уже через несколько дней ребенок выздоровел. Однако Оле Ваттенкрассе задержался в Лунде на целый год, чтобы давать девочке уроки игры на скрипке – обычно в саду, даже в непогоду, а спустя много лет в Стокхольме выступала выдающаяся скрипачка Аманда Кристель. Хотя там все еще стоял безмолвный дом Тома Хьярты.

Довольно скоро Джекоб с Лиской вновь посетили мастерскую Харварда Асбьорнсена, на этот раз ради волшебного виолончельного смычка, заставляющего петь даже кастрюли и сковородки. Но это… уже другая история.

Огненное лицо

Смертные мужчины. Солдаты, крестьяне, принцы… Озеро показывало им их лица, словно какие-то плавающие в воде предметы, которые оно обнаружило у своих берегов. Некоторые выглядели многообещающе, но, когда они заманивали этих мужчин на остров, те настолько подчинялись их власти, что в конце концов от них самих ничего не оставалось. Другим это нравилось, но Темной хотелось большего, намного большего. Вероятно, сестры потому и называли ее Темной: под сенью ночи она мечтала о том, чего они понять не могли.

Растущие на берегу озера деревья нашептывали ей, что когда-то существовали мужчины бессмертные, как и феи. Деревья шептали, что те мужчины даже могли подарить им детей. Темная Фея спросила о них у сестер. «Это просто сказка», – сказала одна. «Это было очень давно», – сказала другая. «Они обокрали нас, и теперь их нет, – сказала Красная, – мы их уничтожили».

Темная принесла их слова к озеру и заглянула в волны. Лица, которые показала ей вода, плавали среди лилий и казались стеклянными, а Фея стояла на берегу, ощущая внутри пустоту, страшную пустоту.

Они сами посеяли ее.

Сестры заполняли эту пустоту тем, что разбивали сердца смертным. Почему ей этого было мало?

Она взяла себе принца. Крестьянина. Солдата. Иногда она даже не знала, кто они и чем занимаются. Она не желала знать их имен, и ни один из них так и не узнал, какое имя вода дала ей самой. Они выходили на остров, шатаясь, как пьяные. Большинство из мужчин, когда она прогоняла их, совершали самоубийство и возвращались к ней даже после смерти, чтобы мотыльками затеряться в ее волосах.

Но с каждым разом пустота мучила Темную все сильнее.

Какой холод!

И бесконечный поток ничего не значащего времени.

Его ей пришлось ждать очень долго.

Когда она впервые услышала его имя, над озером, конечно же, стояла красная луна. Темная любила эти ночи, когда вода окрашивалась в красный цвет, словно небо было объято пламенем.

Кмен. Его имя шептали деревья, будто его принес сюда ветер – сорвав со всех губ, что окликали, умоляли и проклинали его. Кмен.

На этот раз лицо ей показало не озеро. Вода была слишком холодной и мокрой для его огненной кожи. Она увидела его в своих снах. Будто они хотели наказать ее за то, что сама она слишком часто прокрадывалась в сны других.

День за днем. Ночь за ночью. Глаза из золота, а лицо – окаменевший огонь.

И как она могла думать, что все это останется просто игрой?

Много столетий ничего, кроме мотыльков в волосах.

Бессмертность лишает разума.

Пошла бы она к нему, если бы знала, что будет больно?

Да.

Сестры угрожали ей. Как она может уйти искать его? Мужчины сами приходили к ним, влекомые, как дети, – пряниками темных ведьм. Только приманкой служила красота, а не сахар с корицей. Но Темной осточертело быть такой, как они. Они ничего не знали о мире, а мир ничего не знал о них. Вечная жизнь, растрачиваемая на то, чтобы разглядывать свое отражение в озере, время от времени разбивая людские сердца. Они были бесполезны, как цветы без пыльцы, мертвы, несмотря на бессмертие, застрявшие в клетке, которую сами создали из презрения – ко всему, что на них не похоже.

Да. Она покинула сестер, остров и озеро, чтобы найти его. До нее не уходил никто – никто за бесчисленное множество лет.

Сны показали ей, где она его найдет. Политая кровью земля, грязные армейские палатки, поля, покрытые убитыми, словно какой-то крестьянин засеял их мертвыми телами.

Дорогу ей преградил яшмовый гоил. Хентцау. Он возненавидел ее с первой минуты так же сильно, как Кмен будет любить. Яшмовый пес сразу понял, что она за существо. Фея. Страх лишал его сил почти так же, как ненависть. Она прошла сквозь него, как вода проходит сквозь пористый камень, – и после этого знала о нем все.

Мертвых освещала луна, а Темная по-прежнему считала, что все это только игра.

Кмен был один.

Когда она зашла в палатку, он обернулся.

Его лицо было знакомо ей не меньше собственного, а вот он видел ее впервые. Она не посещала его снов, хотя он являлся ей во снах. Ей хотелось предстать перед ним и увидеть, как он увязает в страсти, которой опутывала всех мужчин их красота.

И она увидела.

Все увидела в его золотых глазах.

Но потом увязла сама. В неукротимости его сердца. В его силе. В эхе собственного сердца, алчно желающего получать все больше и больше.

Он был как огонь, горящий на поверхности воды.

И игра оказалась проигранной.

Впервые.