Кори Доктороу – Выход (страница 10)

– Каждый раз, когда кто-то говорит, что деньги – это ничего не значащее дерьмо, я хочу проверить, сколько у него денег. Без обид, Натти, но говорить о том, что деньги – это ничего не значащее дерьмо, гораздо проще, когда они у тебя есть.

Сет присел и начал с усердием тереть свои ноги. Засохшая грязь комьями слетала с его джинсов.

Она фыркнула:

– Это все, что ты можешь сказать? «Социалист с шампанским»? Думаешь, что если я родилась в семье, где много денег – просто много денег, больше денег, чем ты когда-либо мог себе приставить, – это не дает мне права сформировать собственное мнение?

Сет сходил в кладовку и вытащил продукты: свежие фрукты, регидрационный напиток на основе маточного молочка, пицца в коробке «Пища, готовая к употреблению»[6], язычок которой он тут же вытянул и подготовил к открытию. Повисло неловкое молчание. Губерт Итд уже хотел что-то сказать, но Сет опередил его:

– Я встречал много полицейских с идиотскими теориями о преступлениях и человеческой природе. У генералов явно извращенное мнение о том, насколько серьезна смерть человека. Каждый священник, раввин и имам знает много всего о невидимом, всемогущем существе, которое, похоже, всего лишь сказочный персонаж. Поэтому да, наличие больших денег, скорее всего, не дает тебе права говорить о том, что ты хоть что-то об этом знаешь. – Он открыл пиццу, уклонившись от поднимающегося пара. – Хочешь кусочек? – спросил он, когда запах чеснока, томатов, маринованной кукурузы, анчоусов и орегано наполнил воздух.

Губерт Итд ждал, когда Натали взорвется. Сет был мастером провокаций. Однако ничего не случилось.

– Есть какая-то доля правды в твоих словах. Скажем так, у нас разный взгляд на деньги. Скажи мне, Стив, ты считаешь, что сможешь тратить и перераспределять средства так, чтобы сделать этот мир лучше?

– Вообще понятия не имею.

Губерт Итд притянул к себе коробку пиццы и взял кусок. Она была неплохой для пиццы быстрого приготовления. Соус был терпким и острым, к нему можно было привыкнуть так же быстро, как к крэку[7].

Когда он понял, что может съесть столько пиццы, сколько захочет (что, кстати, служило наглядным примером возможностей резиденции Редуотеров), он взял еще два куска.

– Я подозрительно отношусь к любым планам по устранению несправедливости, постулирующим, что первым шагом будет разрушение всей системы и замена ее на более совершенную, – особенно если ты не можешь ничего сделать до тех пор, пока этот шаг не будет предпринят. Из всех способов детского самообмана людей, чтобы сидеть ровнехонько и продолжать дальше ничего не делать, это самый корыстолюбивый.

– А как насчет ушельцев? – спросил Губерт Итд. – Похоже, они делают то, что действительно изменит мир. У них нет денег, они не притворяются, будто деньги что-то значат, и происходит вот это все прямо сейчас, в наше время.

Натали и Сет посмотрели на него, а он с аппетитом приканчивал уже третий кусок.

– Они довольно-таки странные и мутные ребята, но, конечно, главное при этом, что они уничтожают наш мир, каким мы его знаем, и строят на его месте новый, – добавил он.

– Он же шутит, правда? – спросила Натали.

– Совершенно без понятия, – сказал Сет. – Он вообще странный. Итакдалее, ты же шутишь?

Губерту Итд стало приятно, что он сумел оказаться в центре внимания.

– Я говорю совершенно серьезно. Послушайте, я тоже в курсе всех этих историй. Не знаю, насколько они правдивы, но если вы на полном серьезе говорите о вещах типа «давайте изменим наш мир», то вы не можете не обращать внимания на несколько миллионов чокнутых, которые поставили перед собой именно такую цель. Вы не можете игнорировать их только потому, что вам не нравится их стиль жизни. Мы же, к примеру, не говорим, что самоподогревающаяся пицца является неотъемлемым общественным институтом, которым мы как вид наслаждались в течение тысячелетий.

– Что ты предлагаешь?

– Я, как бы, ничего не предлагаю. Однако если бы вы захотели, то могли получить всю нужную информацию о том, как стать ушельцем, буквально за десять минут, а уже завтра могли бы двинуться в путь и жить так, словно это первые дни лучшей нации[8], ну или более чокнутого мироустройства.

Натали долго смотрела на темнеющее закатное небо.

– Бильям постоянно шутил об ушельцах. Всегда находилась какая-нибудь пара ушельцев, которая приходила на коммунистические праздники и что-нибудь совершенствовала то здесь, то там. Игнорировали нас, не смотрели в глаза, но после них все работало гораздо лучше. Бильям сказал, что мы все рано или поздно станем ушельцами.

– Он был твоим лучшим другом, да? – Губерт Итд почувствовал себя идиотом.

– Я время от времени проводила с ним время в течение последних трех лет. Он не был моим лучшим другом, но нам было весело. Да, он был хорошим человеком, хотя я видела его и настоящим, первосортным уродом.

Сет удивил Губерта Итд, сказав:

– Это не очень-то вежливо.

Она раздраженно выдохнула:

– Ерунда. У меня нулевая терпимость к тем, кто говорит: «О мертвых либо хорошо, либо ничего». Бильям был на шестьдесят процентов хорошим парнем, а на сорок процентов полным уродом. Это ставит его где-то посередине графика нормального распределения всего человечества. Он ненавидел всяческое дерьмо с той пылкостью, которую можно встретить, наверное, только на солнце. Он был моим другом, не вашим.

Губерт Итд почувствовал, как на глазах наворачиваются слезы, и совершенно не понимал, почему. Он ушел в туалет, сел на крышку унитаза, посидел с закрытыми глазами, потом уставился в зеркальную поверхность, дав показать себя в анфас и профиль, а также сверху. Он выглядел совсем плохо. Однако, поразмыслив немного, понял, что нет, выглядел он вполне обычно, таким же, как миллиарды других людей, ничем не лучше и ничем не хуже остальных. Он подумал о том, как Натали говорила о графике нормального распределения, и решил, что он сам пребывает в пределах одного или двух стандартных отклонений по каждой оси.

Он умылся холодной водой, затем вышел, ведя мокрой рукой по изрисованной детскими пальчиками стене. Натали и Сет смотрели на него то ли виновато, то ли с тревогой.

– У тебя все хорошо, дружище? – сказал Сет.

– Натали, – сказал Губерт, – я не думаю, что среднестатистический человек на шестьдесят процентов хороший, а на сорок процентов урод. Я считаю, что среднестатистический человек иногда пытается убедить себя, что он является центром мира, и значит, ничего не будет плохого в том, что он сделает другому человеку то, что он не хочет, чтобы сделали ему самому, но, конечно, он не будет слишком усердно над этим размышлять, вроде как я сейчас.

– А, ну ладно, – хмыкнула Натали.

– И еще я считаю, что вся трагедия существования человечества в том, что миром правят те люди, которые очень хорошо научились себя обманывать, такие, как твой отец. Он обманывает себя, убеждая, что он богатый и властный, так как он принадлежит сливкам общества. Но он не дурак. Он знает, что обманывает себя. Поэтому под верхним толстым слоем дерьма лежит другая, более осознанная система убеждений: твердая уверенность, что все остальные будут обманывать себя точно так же, как он, если им предоставится такая возможность.

– Все верно, – ответила она. – Его убеждения не возникли на основе идеи, что в самообмане нет ничего страшного, ведь ты такая вся из себя особенная снежинка, которой полагается больше плюшек, чем остальным детям. В основе лежит идея, что самообман – это человеческая природа и что если он не возьмет последнюю плюшку, то ее заберет кто-то другой, поэтому лучше быть самым-пресамым самообманывающимся и резвым собирателем плюшек, а иначе кто-то более ужасный, аморальный и жадный прибежит к тарелке быстрее, съест все плюшки и пойдет с пустой тарелкой по кругу, взимая плату с тех, кто хочет выпить молоко.

Сет сказал:

– Здесь стоит упомянуть трагедию общин.

Натали подняла руки вверх:

– Знаешь, я слышала термин «трагедия общин» уже, наверное, тысячу раз, но никогда не пыталась узнать, что это значит. Итак… Что это значит? Что-то связанное с трагической жизнью бедных людей?

– Община – это не простонародье, – сказал Губерт. Он чувствовал, как в нем что-то проснулось и обретало силу. Он хотел сбросить пиццу с кофейного столика и использовать его как трибуну. – Общины. Общая земля, которая никому не принадлежит. В деревнях были общинные поля, куда каждый мог пригнать свой скот на ежедневный выпас. Трагичность здесь в том, что, если эта земля ничья, кто-то может пригнать сюда стадо овец, которое в конце концов оставит здесь лишь пыль да грязь. Все знают, что такой ублюдок рано или поздно придет, поэтому лучше уж самому стать таким ублюдком. Лучше, чтобы овцы такого славного парня, как ты, были сыты, чем овцы вон того эгоистичного придурка.

– Фигня какая-то.

– Да, действительно, – сказал Губерт Итд. Что-то двигалось у него внутри, так что в паху и щекам стало щекотно. – Это не просто фигня! Это прожигающая насквозь, злобная, переворачивающая устои мира фигня. Решением трагедии общин не является привлечение полицейского, который будет следить за тем, чтобы социопаты не выпасывали свой скот чрезмерно, что сделает любого, взявшего на себя эту роль, отверженным. Решением является предоставление некогда общей земли барону-разбойнику, потому что он будет эксплуатировать эту землю с выгодой, а значит, заботиться о ней, чтобы всегда получать прибыль.